Смерть сторожа...

В ту ночь холод был не просто морозом — он был живым, ползучим существом, которое проникало сквозь щели и обхватывало горло, словно пальцы мертвеца. Пашка, сторож одной из многочисленных, но очень полезных контор, по старой армейской привычке сидел в дальней комнате, где размещалась кухонька. Часы показывали три часа ночи, и до утра казалось ещё целая вечность.

Он не помнил, как задремал. Только что допивал остывший кофе из термоса, и вот уже проваливался в бездонную тьму, как Алиса из известной сказки. Тьма была абсолютной, плотной и окончательной.

Сначала пришло отчаяние — острое, почти болезненное. Неужели на этом всё? Вслед за ним — смирение: чему быть, того не миновать.С его пороком сердца — это может случиться, когда угодно. Но потом он услышал стук.

Сначала далёкий, как эхо в пустом колодце. Потом ближе — настойчивый и требовательный. Пашка открыл глаза — перед собой он увидел огромные ворота, кованые, золотистые, с радужным свечением сверху, а за ними — очередь, уходящую за горизонт. Кто в чём: кто в шубах, кто в летних майках, с авоськами и пропусками в руках. Они настойчиво стучали и требовали впустить их внутрь.

Один из «очередников» оказался соседом — дядей Витей с третьего этажа: «И тут сплошная бюрократия!» Пашка хотел было возразить, что он здесь не работает, но язык свело, как от наркоза.

Он проснулся резко, с хрипом, словно вынырнул из ледяной воды. Стук продолжался — теперь уже наяву: в двойную массивную дверь фойе колотили кулаки и, видимо, чьи-то ноги.

Пашка вскочил, споткнувшись о табурет, и побежал к выходу. Через замёрзшие стёкла виднелись знакомые силуэты — шумные, злые и красные от мороза.

— Павлик, мать твою! — орала секретарша, хлопая варежкой по стеклу. — Ты чё, нажрался? Открывай!

Горе-сторож стоял, смотрел на них — и вдруг засмеялся. Тихо сначала, потом громче. Смех вышел нелепым, но счастливым. Он жив! Не умер, не вышел на смену за золотые ворота, где тоже стучат и рвутся войти.

Он открыл дверь — люди гурьбой ввалились, матерясь и стуча замерзшими ногами.

— Ты чё ржёшь, дурак? — буркнула тётя Клава из бухгалтерии, грея руки о батарею.

— Да я ж... ожил, братцы, — сказал он почти нежно. — Представляете? Ожил!

Начальник махнул рукой:

— Ожил-ожил. Чайник ставь, полчаса из-за тебя мёрзли, как бы не заболеть…

Пашка кивнул и поспешил на кухню. Вскипятил воду, заварил чай. Сел у окна, посмотрел на вьюгу за окном, которая не думала униматься.

И продолжил блаженно улыбаться. Ведь здесь тепло, весело, пахнет чифиром, а главное — он снова живой.