Спадчына

Ровно год прошёл.

Прошлой зимой я сильно тосковала на распутьи: сын вырос и уехал жить, снял квартиру, в Минске, а в Сыктывкаре заканчивались деньги на сиделок. Уже и все родительские сбережения истощились, и завещанную мне мамой дачу пришлось продать, чтобы платить сиделкам.

А у меня всё не получалось взять себя в руки и уехать в Сыктывкар к отцу "навсегда", именно так рисовалась мне тогда перспектива. Тянула под тем предлогом, что дома делами занимаюсь, пытаюсь продать свою квартиру. Потому что две квартиры абсурдно и не на что содержать, и раз уже  невозможно перевезти отца к себе, значит, нужно смириться с потерей своей, - думала я.

Но покупателя, на моё счастье, не находилось.

В начале прошлого февраля залезла в  гмейл-ящик и обнаружила там нечаянную радость, письмо с предложением встретиться в Минске от одного прекрасного белорусского артиста, который, увы,  быу у чорным спiсе, и поэтому на мой детский вопрос, где можно раздобыть его музыкальные альбомы, ответил, что только у него.

Предложила Национальный музей истории как место встречи. Он согласился, но перепутал, сначала в Национальный художественный музей приехал. Пока ждала его, побродила по залам одна.

Замки, рыцари, доспехи и оружие.

Клады, монеты. Манекены в старинных костюмах.

Рукописи и старопечатные книги.

Старинные музыкальные инструменты.

Больше ничего не запомнила, наверняка там и "доисторические" залы были, с костями мамонтов и раскопками стоянок, но у меня такое не застревает в памяти, где нет письменности - для меня нет и ничего достоверного.

Если бы не записывала - про себя ничего бы не помнила, что уж про дописьменных предков говорить.

Когда приехал артист и передал мне диски, спросила, как у него со временем. Времени у него оказалось не много, сказал, что из музея поедет к себе на хутор над Нёманом, а там нужно дрова рубить и печи топить.

Но согласился погулять со мной по музею.

На втором этаже была прекрасная выставка почтовых открыток и письменных принадлежностей из частной коллекции.

Вроде бы и не такой давнишний, но совершенно уже уходящий мир, у Гришковца спектакль такой есть, "Прощание с бумагой", сентиментальный и трогательный.

Толком, правда, эту выставку не рассмотрела, сильно волновалась. Сама не знаю, почему. Таланты и поклонники - необъятная тема, мало ли на свете талантов.

Но здесь было другое, впервые за долгие-долгие годы встретила человека, естественно говорящего и поющего на роднай мове, и чувство было такое, что он не из монитора, где я про него узнала, вышел, а с одного из этих исторических полотен, что по залам музея развешаны.

Спросила, он сказал, что с детства слышал мову над Нёманом. Да, невелико расстояние от Нёмана до Днепра, у которого моё детство прошло, а разница есть.

Так воодушевилась, что завралась, рассказала ему, что уезжаю в Сыктывкар, а в Коми в советское время было множество ссыльных и по своей воле приехавших туда белорусов, до сих пор есть белорусская культурная автономия, и как замечательно было бы, чтобы он приехал туда с концертом!

Дома стала слушать его диски, один лучше другого, и все положила в чемодан, когда, наконец, собралась в путь. С одним чемоданом. Хотела отправить сдэком побольше вещей, но передумала, решила, что будет хороший повод приехать осенью домой - за зимними вещами.

А в Сыктывкаре сразу в такой ад погрузилась, что все иллюзии рассеялись как дым. Отец не узнавал меня и, стоило мне уйти из дома с Тишкой погулять, тут же падал, хотя уже не мог сам  вставать и ходить с ходунками.

Днём и ночью за ним нужен был глаз да глаз, и через несколько безсонных ночей меня накрыло: показалось, что квартира в дыму. Позвонила среди ночи в 101, думала посоветоваться. Но какое там! Спросили адрес и, поскольку пожарное депо от нас недалеко, тут же услышала сирену.

Приехала сначала огромная пожарная машина, потом ещё и газовики. Толпа хмурых мужиков потопталась по квартире, ничего подозрительного не обнаружили, дали мне расписаться в каких-то своих бумагах и ретировались.

В марте в Сыктывкаре уже рано светает, помню, как в пятом часу утра гуляла с Тишкой среди сугробов в пустынном городе и не чувствовала никакого раскаяния.

Но в белорусское общество всё-таки зря пошла. Утопающий хватается за соломинку, но соломинка его не спасёт.

При жизни в Сыктывкаре белорусское общество с хором, в котором на протяжении многих лет пел отец, было оазисом и для меня, но тут я, как говорится, почувствовала разницу.

Ресурса и надежды вписаться в их устоявшийся распорядок у меня не было, да и не сильно этот распорядок  привлекал. Не тот репертуар у хора, не то, не то. Квазисоветская "дружба народов" в едином имперском пространстве и аутентичная белорусская традиция - две большие разницы, но объяснять это существующим в первом фрейме нет смысла. Да и что я за эксперт!

Слушала диски дома, пока не затёрла до дыр. Мне казалось, что это мой последний ресурс, что когда я слышу не матчыну, увы, а бабулiну мову, я хоть немного подзаряжаю свои старые аккумуляторы, не ухожу в полный и окончательный ноль.

Так и выкарабкалась. Постепенно адаптировалась, смогла сначала добиться госпитализации отца в паллиативное отделение городской больницы, потом включения его в систему долговременного ухода, потом помещения в интернат.

Не без потерь, прочно села на антидепрессанты, но не рехнулась окончательно. Интересно, что обе старые вертушки, и у отца, и дома, теперь окончательно сломались, не работают, но произошло это не раньше, чем раз по сто послушала привезенные моим благодетелем год назад диски. Иногда мне казалось, что я живу там, между двумя нотами, а не в безпросветной реальности.

Спадчына. Скарб. Скарбонка. Последний ресурс и последняя надежда, когда надеяться больше не на что, точнее, не на кого. И знаешь все свои слабости и не знаешь, как справиться с навалившейся тяготой. Как-то справляешься. Хотя и не поставила ещё точку, а, значит, впереди новые тяготы и скорби. Но и новые надежды, без которых нет жизни.

РАТАВАЛІ  СТРАКАЗУ

Скалыхнулася лаза,
На рацэ трывога:
Тоне, тоне страказа,
Трэба дапамога!

Не, не выплыве сама,
Ў вір яе адносіць.
Ні саломінкі няма
На рыбацкім плёсе.

Можна кінуць бы лісток,
Як масток пантонны,
Ды да прорвы толькі крок,
Мосцік там патоне.

Сёстры, любыя, ратуйце,
Пашкадуйце, пашкадуйце!
Страказа ляціць адна
І бярэ пад пахі;

Крыллем узмахне яна —
Ды дарэмна ўзмахі:
Не хапае сілы,
Бо намоклі крылы.

Тут другая падлятае
І сяброўку абдымае.
Вось і трэцяя за ёю,
І ляцяць, ляцяць наверх
Грамадою, усёй сям'ёю —
Ўжо чацвёрты ёсць паверх.
Потым пяты,
Шосты,
Сёмы.
Над ракою гул вясёлы.

А вада аж пеніцца,
Быццам кружыць верталёт.
Паднялі тапельніцу,
Ўратавалі ад бядот.

Алексей Пысiн. 1962.