Пушкин в 4-х-томнике С. Довлатова

Пушкин в 4-х томнике С. Довлатова Азбуки СПб

(сериал эпитомы пушкинистики)

Том 1

Почему же все-таки российский талант на родине вечно  в оппозиции? Не потому ли, что его цель, говоря словами Пушкина, идеал? А жизнь человеческая так далека от совершенства, так хрупка и быстротечна! По завету нашей классической литературы (и это идеальный, высший аспект обозначенных биографией обстоятельств), место художника — среди униженных и оскорбленных. Он там, где вершится неправосудие, угасают мечты, разбиваются сердца.

Я понимаю, это так, мягкая дружеская ирония. И все-таки зачем же переписывать Шаламова? Или даже Толстого вместе с Пушкиным, Лермонтовым, Ржевским?.. Зачем перекраивать Александра Дюма, как это сделал Фицджеральд? «Великий Гетсби»—замечательная книга. И все-таки я препочитаю «Графа Монте-Кристо»...

Как благородно эволюционировало вранье за последние двести лет! Раньше врали, что есть жених, миллионер и коннозаводчик. Теперь врут про югославского режиссера. Когда-то человек гордился своими рысаками, а теперь... вельветовыми шлепанцами из Польши. Хлестаков был с Пушкиным на дружеской ноге, а мой знакомый Геныч вернулся из Москвы подавленный и тихий — Олжаса Сулейменова увидел в ЦУМе. Даже интеллигентные люди врут, что у них приличная зарплата. Я сам всегда рублей двадцать прибавляю, хотя действительно неплохо зарабатываю... Ладно...

— Вы, наверное, много читаете? — спросила Лида. — Как же без этого. Симонова уважаю. Ананьева, военные мемуары, естественно — классику. Пушкина, Лермонтова, Толстого... Последних, как известно, было три... В молодости стихи писал...

— Вас провожал Митрофанов. Чрезвычайно эрудированный пушкинист. Вы хорошо его знаете? — Хорошо, — говорю, — с плохой стороны... — Как это? — Не придавайте значения. — Прочтите Гордина, Щеголева, Цявловскую... Воспоминания Керн... И какую-нибудь популярную брошюру о вреде алкоголя. — Знаете, я столько читал о вреде алкоголя! Решил навсегда бросить... читать. — С вами невозможно разговаривать...

В львовском автобусе было тесно. Коленкоровые сиденья накалились. Желтые занавески усиливали ощущение духоты. Я перелистывал «Дневники» Алексея Вульфа. О Пушкине  говорилось дружелюбно, иногда снисходительно. Вот она, пагубная для зрения близость. Всем ясно, что у гениев должны быть знакомые. Но кто поверит, что его знакомый — гений?!

Я опустился на пологую скамейку. Вынул ручку и блокнот.  Через минуту записал:
Любимая, я в Пушкинских Горах,
Здесь без тебя — уныние и скука,
Брожу по заповеднику, как сука.
И душу мне терзает жуткий страх...
И так далее.

— Нужно как следует подготовиться. Проштудировать  методичку. В жизни Пушкина еще так много неисследованного... Кое-что изменилось с прошлого года... — В жизни Пушкина? — удивился я.
— Извините, — перебила Аврора, — меня туристы ждут.  Желаю удачи...
Она исчезла — юная, живая, полноценная. Завтра я услышу в одной из комнат музея ее чистый девичий голос:
«...Вдумайтесь, товарищи!.. „Я вас любил так искренне, так нежно..." Миру крепостнических отношений противопоставил Александр Сергеевич этот вдохновенный гимн бескорыстия...». — Не в жизни Пушкина, — раздраженно сказала блондинка, — а в экспозиции музея. Например, сняли портрет Ганнибала. — Почему? — Какой-то деятель утверждает, что это не Ганнибал. Ордена, видите ли, не соответствуют. Якобы это генерал Закомельский.— Кто же это на самом деле? — И на самом деле — Закомельский. — Почему же он такой черный?  — С азиатами воевал, на юге. Там жара. Вот он и загорел.  Да и краски темнеют от времени. — Значит, правильно, что сняли? — Да какая разница — Ганнибал, Закомельский... Туристы  желают видеть Ганнибала. Они за это деньги платят. На фига им Закомельский?! Вот наш директор и повесил Ганнибала... Точнее, Закомельского под видом Ганнибала. А какому- то деятелю не понравилось... Простите, вы женаты?


— Вы любите Пушкина? — неожиданно спросила она. Что-то во мне дрогнуло, но я ответил: — Люблю... «Медного всадника», прозу... — А стихи? — Поздние стихи очень люблю. — А ранние? — Ранние тоже люблю, — сдался я. — Тут все живет и дышит Пушкиным, — сказала Галя, — буквально каждая веточка, каждая травинка. Так и ждешь, что он выйдет сейчас из-за поворота... Цилиндр, крылатка, знакомый профиль... Между тем из-за поворота вышел Леня Гурьянов, бывший  университетский стукач. — Борька, хрен моржовый, — дико заорал он, — ты ли это?! Я отозвался с неожиданным радушием. Еще один подонок застал меня врасплох. Вечно не успеваю сосредоточиться...— Я знал, что ты приедешь, — не унимался Гурьянов...


Я отправился на турбазу. На каждом шагу я видел изображения Пушкина. Даже возле таинственной кирпичной будочки с надписью «Огнеопасно!». Сходство исчерпывалось бакенбардами. Размеры их варьировались произвольно. Я давно заметил: у наших художников имеются любимые объекты, где нет предела размаху и вдохновению. Это в первую очередь — борода Карла Маркса и лоб Ильича...


Я объяснил цель моего приезда. Скептически улыбаясь, она пригласила меня в отдельный кабинет.
— Вы любите Пушкина? Я испытал глухое раздражение. — Люблю. Так, думаю, и разлюбить недолго.
— А можно спросить — за что? Я поймал на себе иронический взгляд. Очевидно, любовь к Пушкину была здесь самой ходовой валютой. А вдруг, мол,  я — фальшивомонетчик...— То есть как? — спрашиваю. — За что вы любите Пушкина? — Давайте, — не выдержал я, — прекратим этот идиотский экзамен. Я окончил среднюю школу. Потом — университет. (Тут я немного преувеличил. Меня выгнали с третьего курса.) Кое-что прочел. В общем, разбираюсь... Да и претендую всего лишь на роль экскурсовода... К счастью, мой резкий тон остался незамеченным. Как я позднее убедился, элементарная грубость здесь сходила лег­
че, чем воображаемый апломб...— И все-таки? — Марианна ждала ответа. Причем того
ответа, который ей был заранее известен.— Ладно, — говорю, — попробую... Что ж, слушайте. Пуш­
кин — наш запоздалый Ренессанс. Как для Веймара — Гёте. Они приняли на себя то, что Запад усвоил в XV-XVII веках. Пушкин нашел выражение социальных мотивов в характерной для Ренессанса форме трагедии. Он и Гёте жили как бы в нескольких эпохах. «Вертер» — дань сентиментализму. «Кавказский пленник» — типично байроническая вещь. Но «Фауст», допустим, это уже елизаветинцы. А «Маленькие трагедии» естественно продолжают один из жанров Ренессанса. Такова же и лирика Пушкина. И если она горька, то не в духе Байрона, а в духе, мне кажется, шекспировских сонетов... Доступно излагаю?— При чем тут Гёте? — спросила Марианна. — И при чем тут Ренессанс?— Ни при чем! — окончательно взбесился я. — Гёте со­
вершенно ни при чем! А Ренессансом звали лошадь Дон Кихота. Который тоже ни при чем! И я тут, очевидно, ни при чем!..— Успокойтесь, — прошептала Марианна, — какой вы нервный... Я только спросила: «За что вы любите Пушкина?..»— Любить публично — скотство! — заорал я. — Есть особый термин в сексопатологии...Дрожащей рукой она протянула мне стакан воды. Я отодвинул его.— Вы-то сами любили кого-нибудь? Когда-нибудь?! Не стоило этого говорить. Сейчас она зарыдает и крикнет: «Мне тридцать четыре года, и я — одинокая девушка!..» — Пушкин — наша гордость! — выговорила она. — Это не
только великий поэт, но и великий гражданин...По-видимому, это и был заведомо готовый ответ на ее ду­
рацкий вопрос. Только и всего, думаю?


Жалеет, что приехала. В заповеднике — толчея. Экскурсоводы и методисты — психи. Туристы — свиньи и невежды. Все обожают Пушкина. И свою любовь к Пушкину. И любовь к своей любви.


Все служители пушкинского культа были на удивление ревнивы. Пушкин был их коллективной собственностью, их обожаемым возлюбленным, их нежно лелеемым детищем. Всякое посягательство на
эту личную святыню их раздражало.


Кавказцы ведут себя иначе. Они вообще не слушают. Беседуют между собой и хохочут. По дороге в Тригорское любовно смотрят на овец. Очевидно, различают в них потенциальный шашлык. Если задают вопросы, то совершенно неожиданные. Например: «Из-за чего была дуэль у Пушкина с Лермонтовым?»

Перешли в кабинет. Демонстрирую портрет Байрона, трость, этажерку... Перехожу к творчеству... «Интенсивный период... Статьи... Проект журнала...», «Годунов», «Цыганы»... Библиотека... «Я скоро весь умру, но тень мою любя...» И так далее.Вдруг слышу:— Пистолеты настоящие?— Подлинный дуэльный комплект системы Лепажа. Тот же голос:— Лепажа? А я думал — Пушкина. Объясняю:— Пистолеты той эпохи. Системы знаменитого оружейника Лепажа. Пушкин знал и любил хорошее оружие. У него были такие же пистолеты... — А калибр? — Что —калибр? — Меня интересует калибр. — Калибр, — говорю, — подходящий. — Чудно, — вдруг успокоился турист.
Пока моя группа осматривала домик няни, Виктория Альбертовна шептала: — Вы хорошо излагаете, непринужденно... У вас какое-то  свое отношение. Но иногда... Я просто в ужасе... Вы назвали Пушкина сумасшедшей обезьяной... — Не совсем так. — Я вас очень прошу — сдержаннее.— Постараюсь.— А в целом — неплохо...

Чем лучше я узнавал Пушкина, тем меньше хотелось рассуждать о нем.

И все безумно любят Пушкина...


Том 2


Дядя Роман подал свои бумаги в университет. Шел экзамен по русской литературе. Дядя останавливал выходящих абитуриентов, спрашивая:— Прости, дорогой! Что за вопрос тебе достался?— Пушкин, — сказал один.— Прекрасно! — воскликнул дядя. — Именно этого я не учил.

Том 3


— Цензура в России — сверстница книгопечатания. От нее страдали Пушкин, Герцен, Достоевский и Щедрин. Однако границы свободы в ту эпоху допускали неустанную борьбу за их расширение. Некрасов всю жизнь боролся с цензурой, то и дело одерживая победы.


Я вытащил из сумки купленное по дороге молоко. Тщательно вымыл одну из бронзовых пепельниц. Через секунду щенок уже тыкался в нее заспанной физиономией.— Назови его — Пушкин, — сказала Тася, — в знак уважения к русской литературе. Пушкин! Пушкин!..В ответ щенок зевнул, демонстрируя крошечную пасть цвета распустившейся настурции. — Значит, это — она? Бедняжка! Знала бы, что ее ожидает в жизни.
И затем:— Я хотела назвать его — Пушкин. Теперь назову ее Белла. В честь Ахмадулиной.

—  В общем, перечитывайте классиков. Пушкина, Лермонтова, Гоголя, Достоевского, Толстого. Особенно —Толстого. Если разобраться, до этого графа подлинного мужика в литературе-то и не было...
С литературой было покончено.

Расположились мы с Фомушкиным на площади Искусств. Около бронзового Пушкина толпилась группа азиатов. Они были в халатах, тюбетейках. Что-то обсуждали, жестикулировали. Фомушкин взглянул и говорит:— Приедут к себе на юг, знакомым будут хвастать: «Ильича видали!»

Оказались мы в районе новостроек. Стекло, бетон, однообразные дома. Я говорю Найману:— Уверен, что Пушкин не согласился бы жить в этом мерзком районе. Найман отвечает: — Пушкин не согласился бы жить... в этом году!

В Пушкинских Горах туристы очень любознательные. Задают экскурсоводам странные вопросы:
— Кто, собственно, такой Борис Годунов?— Из-за чего была дуэль у Пушкина с Лермонтовым?— Где здесь проходила «Болдинская осень»?— Бывал ли Пушкин в этих краях?— Как отчество младшего сына А. С. Пушкина?— Была ли А. П. Керн любовницей Есенина?!. А в Ленинграде у знакомого экскурсовода спросили:
— Что теперь находится в Смольном — Зимний?..И наконец, совсем уже дикий вопрос:— Говорят, В. И. Ленин умел плавать задом. Правда ли это?

Я был на третьем курсе ЛГУ. Зашел по делу к Мануйлову. А он как раз принимает экзамены. Сидят первокурсники. На доске указана тема: «Образ лишнего человека у Пушкина». Первокурсники строчат. Я беседую с Мануйловым. И вдруг он спрашивает:— Сколько необходимо времени, чтобы раскрыть эту
тему?— Мне?— Вам.— Недели три. А что?— Так, — говорит Мануйлов, — интересно получается.  Вам трех недель достаточно. Мне трех лет не хватило бы. А эти дураки за три часа все напишут.


Можно благоговеть перед умом Толстого. Восхищаться изяществом Пушкина. Ценить нравственные поиски Достоевского. Юмор Гоголя. И так далее. Однако похожим быть хочется только на Чехова.

Заговорили мы в одной эмигрантской компании про наших детей. Кто-то сказал:— Наши дети становятся американцами. Они не читают по-русски. Это ужасно. Они не читают Достоевского. Как они смогут жить без Достоевского? И все закричали: — Как они смогут жить без Достоевского? На что художник Бахчанян заметил:
— Пушкин жил, и ничего.


Том 4


Русскую литературу создал Пушкин. Выволакивают ее из провинциальной трясины Бродский с Набоковым.

У мировых знаменитостей Гриша выискивал наличие еврейской крови. Считал евреями Пушкина и Блока. Но при этом утверждал, что марксизм выдумал Энгельс — гой и забулдыга...

Пушкин написал когда-то:
«Не продается вдохновенье...»
Однако тут же добавил:
«Но можно рукопись продать...»
Вот и произошло на Западе разделение труда. Вдохновение — удел писателей. Продажей рукописи занимается литературный агент.

Туристы задают дивные вопросы:
1.  Была ли Анна Каренина любовницей Есенина?
2.  Кто такой Борис Годунов?
3.  Из-за чего вышла дуэль у Пушкина с Лермонтовым?


в «Заповеднике» я цитирую из Пушкина: «К нему не зарастет народная тропа...» Меня не устраивали «нему» и «народная». И я пошел на то, чтобы поставить: «К нему не зарастет священная тропа...» А затем сделал сноску: «Искаженная цитата. У Пушкина — народная тропа». С предлогом «не» пришлось смириться, ничего не смог придумать.  Короче, для меня это стало психозом. Вот раскрой мои три-четыре последние книжки и убедись.

Наша литература в основном угрюма, дидактична и для чтения неинтересна. Неинтересно читать формалистическую прозу Пушкина и Толстого, бездуховных скучноносых Чехова или Тургенева — все учат, как тучи, нависая надо мною своими бородами, бакенбардами и пенсне. Это эпическое отступление я перечеркиваю и читаю Довлатова.