Маленькая красная книжечка

…ах ты, корова!
Зато порхает как бабочка. Наверное, права тебе купили вместе с твоей тачкой. Вон, вырядилась в жемчуга, села, поехала – все смотрите на меня! Жаба за рулем...
Я лежу на  проезжей части, и ощущаю боль в правом боку, в спине, везде. Приехал в родной город, типа отдохнуть. Теперь отдохну в больнице, или куда там они меня повезут.
«Буренка» все ещё скачет вокруг меня, что-то бормочет, зеваки уже собираются. Событие дня: на главной улице под машину угодил очередной нетрезвый гражданин при переходе проезжей части вдали от светофора и «зебры». Так ему и надо! Зря вы так, граждане, случиться может с каждым…
И что? Горе-водитель не без моей помощи приподнимает меня и ставит на ноги. У меня кружится голова, но по-моему, это ещё и от вчерашней водки, сегодняшнего коньяка и ещё чего-то… Бывает, знаете ли, выпиваем-с.
Дамочка участливо интересуется, как у меня со здоровьем, и обещает сейчас же отвезти в «травму». Мы с ней оба знаем, что она не виновата, и даже можно сказать, спасла мне жизнь, вовремя притормозив. Это я, при попытке перебраться через дорогу споткнулся на ровном месте.
Стражи порядка поинтересовались, всё ли у нас в порядке, и кто всё это видел. Все, кто собрался неподалёку  видели только вторую часть драмы «Пьяный пешеход – угроза трезвой женщине за рулем». Сержант внимательно, точно доктор осмотрел меня и предложил проехать (вместе с мадам в жемчугах) в отделение, но я отказался. Я сказал, что у меня вообще ничего не болит, а мадам, проезжая мимо, притормозила и просто спросила, чем она может мне помочь. Нет, видео с камер наблюдения смотреть тоже не нужно. Как говорят, претензий не имею... Разочарованные зрители расходились, полиция уехала по более срочным делам и мы остались один на один с тетушкой…
Стоп.
Оба-на! Да это же… Не может быть! Вот так встреча. Тётя-Бабочка  в свою очередь разглядывает меня, и я ей тоже кажусь где-то, когда-то знакомым. Я узнаю в своей «спасительнице» отличницу, комсомолку, ябеду и активистку – первую помощницу  нашей классной руководительницы, Елену Лепешкову. Йе-ха! В своё время, я выпил у неё почти всю кровь. А однажды, меня легко  могли выгнать из школы из-за её комсомольского билета. Я издевался как хотел, как только могут издеваться недоумки – подростки над своими одноклассницами, не усматривая в своих шутках и экспромтах ничего обидного. Мне и  остальным шалопаям  было весело, а это самое главное. Она же вела со мной непримиримую войну на полном серьезе. Методом подстав и закладов на всех уровнях, начиная от классной, заканчивая директором, и даже…  И даже однажды она позвонила моему отцу на работу и сказала, чтобы он принюхался ко мне, когда я возвращаюсь из школы. Батя (Царствие ему небесное) сказал, что поручит это дело маме, потому что ему некогда ходить за мной и нюхать.
Тут она прищурилась, видно наконец узнала (прошло без пяти сорок лет) старого «школьного друга»:
- Говоров, это, конечно же ты, - констатировала она.
- Да! Да! Это опять я! – в шутку собезьянничал я в ответ, - могла бы и раньше догадаться, что, съела?!   
- Как свиньей был, так и остался… Давай, влезай в машину, я тебя отвезу, - приказала Елена, кажется, Витальевна.
- Куда ты меня повезешь? – потирая ушибленный зад и садясь на переднее сидение «Шкоды» поинтересовался я.
- А куда хочешь, у меня сегодня выходной. Пристегни ремень, - повелела она снова.
- Па-адумаешь, - протянул я, но ремень всё же набросил. – Поехали туда, где веселее, чем здесь. Но сначала, мне надо зайти домой, тут недалеко.
Мы проехали немного вниз по Проспекту. Я заскочил домой, достал кое-что из кармашка в дорожной сумке и сунул в карман жилетки. Потом, на кухне сделал добрый глоток коньяку, и снова  оказался в салоне «Шкоды».
- Тебя в «травму» надо, Говоров. Снимки сделать, температуру замерить. Может быть, клизма тоже не помешает, - строго сказала Лепешкова. Потом чуть мягче, с материнским сожалением и подобием боли в голосе добавила, - впрочем, тебе уже наверное, ничего не поможет. Ты хоть чем занимаешься?
Мы ни разу  не виделись  с выпускного вечера. Прошла вечность, и теперь у меня внутри что-то зашевелилось. Что-то ностальгическое и неуловимо знакомое, оттуда — из «прекрасного далёка»...
- Я? Да так, свободный художник. Приехал вот, искать новые идеи, и сегодня, кажется, нашел. А ты что поделываешь? Как семья?
- Моему внуку четыре года, внучке шесть лет. Я тут небольшой бизнес имею, точнее управляю. Имеет мой муж, второй муж.
Мы уже ехали по центру. Она продолжала.
- Арендуем площади под торговлю, сдаем мелким хозяевам. Впрочем, тебе это наверное не интересно, - она помолчала, сворачивая у гостиницы «Октябрьская», - ты знаешь, Говоров, я тебя и сейчас терпеть не могу, как же ты меня достал! Но ужасно рада встрече с тобой.
- А я, Лепешкова, открыто тебе говорю, что ты – краса и гордость школы, на самом деле зубрило и подхалимка. Но, блин,  как же я счастлив, что встретил тебя. Слушай, поставь где-нибудь машину, пойдем хоть пообщаемся.
- Можем и пообщаться, - Ленка аккуратно припарковалась неподалёку от кафе «Театральное», - пошли.
Мы сидим за столиком, в прошлом злейшие враги, попиваем кофе (я с коньяком) и треплемся «за жизнь». У неё всё сложилось не сразу. Университет со второго захода, несмотря на золотую медаль, распределение, разумеется, в родной город. Место работы – там где надо. Молодой, активный специалист,  и все такое. Небольшое недоразумение с первым замужеством, первый ребенок и муж в бегах. Потом он, конечно, прибежал, и даже приполз на коленях, но… вон из моей жизни, подлец! Семья, знаешь ли Говоров, великая сила. Моя семья заступилась за меня, Говоров. И тогда все встало на свои места, то есть так как и должно было быть. Появился муж, какой и положено, затем  второй, а потом и третий ребенок. Между делом изучены итальянский и  французский языки. И отдыхает она периодически в Египте, периодически в Турции. А недавно приступила к «освоению» стран Юго-восточной Азии. А вот теперь, семейный совет, где она занимает вторую позицию, постановил расширять дело. Так вот в общем-то.
Я заказал себе водку и томатный сок.
- Вы разрешите, товарищ секретарь комитета комсомола? – улыбнулся я, - душа горит, а любовь к тебе до сих пор не дает покоя.
Ленка презрительно заглянула мне в глаза.
- У тебя, Говоров, всегда была склонность к алкоголизму, я вообще удивляюсь, почему ты до сих пор не умер.
Принесли заказ.
- К алкоголю и кино-фото-радио, если помнишь. Твоё здоровье, Лепешкова, жаль, что не Терешкова!
Я выпил. Потом рассказал о нелегкой судьбе телеоператора, которая мне выпала. Поведал о работе в Лондоне, Чикаго и Лиме, куда в разные годы меня забрасывала работа. Назвал пару известных телефильмов о путешествиях, в которых был занят, не забыв упомянуть, что в титрах редко кто из широкой зрительской аудитории  обращает внимание на фамилии операторов. А даже, если и читают, то Говоровых почти столько же, сколько Ковалёвых, Николаевых, и других прочих. Сказал ещё, что если она оставит свой адрес, то вышлю кое-какие интересные фотографии, DVD - диски и свою новую книжку «Мы и Джунгли». Всё это, конечно, есть в Интернете, но личный подарок (с личным автографом)  имеет отнюдь немаловажное значение в наше нелёгкое время.
Несколько пренебрежительная и несколько  презрительная   мина исчезла с лица моей подруги, в глазах заискрился огонек интереса. Для закрепления, я назвал пару известных фамилий из мира кино и шоу-тусовки, с которыми знаком, а кое с кем иногда катаю шары в бильярдном зале на Суворовской площади, в Москве.
Собственно… всё. Я заказал себе ещё водки и сока. Это – на сегодняшний день последнее. Завтра день на «выход из состояния», а послезавтра – на самолет и гудбай, любимый город. На работе я должен быть как огурец, тем более, в очень скором времени работать, вероятно, предстоит в Лаосе. Были такие задумки у директора программы.
- Слушай, Лепешкова, ты очень неплохо смотришься в жемчугах, но чего-то в тебе всё же не хватает.
Она уже не поглядывала на таймер  смартфона. Её, может быть, увлекли мои росказни про дальние страны, а может быть, в череде одинаковых дней образовался небольшой перерывчик, в виде общения со старым школьным товарищем. Она, конечно, не поняла,  что я имел в виду, своим последним замечанием. Я прищурил левый глаз, как это часто делает ведущий нашей программы, когда хочет сообщить телезрителям нечто необычное-из-ряда-вон, и вытащил из правого кармана жилетки маленькую красную книжечку.
- Внимание, дамы и господа! Звучит барабанная дробь, - объявил я, - цирк замер в ожидании чуда… И… оно вершится прямо у вас на глазах…
Лепешкова резко, чуть привстав, выбросила в мою сторону правую руку, губы изогнулись в ненависти. Я едва успел отдернуть свою руку с книжечкой.
- Отдай! – громко, как кобра прошипела она, - скотина!
Из глаз брызнули слезы, она плюхнулась на стул.
Блин, я не ожидал такой реакции! Теплый вечер воспоминаний вылился в драму, и я в ней, отнюдь не положительный герой.
- Извини, Лен, Я не думал… - начал, было, я свои оправдания.
- Ты – мразь, Говоров, - пролепетала сквозь слезы она, - ты украл мои лучшие годы…
Это был её комсомольский билет.
Однажды (в десятом классе) я его нашел у входа в спортзал, и сначала хотел подержать у себя для понта, а потом подурковать: в образе благородного рыцаря встать перед ней при всех на одно колено и преподнести как подарок на 8 марта. Мы тогда дарили девчонкам мелкие игрушки после того, как они поздравляли нас с 23 февраля.
Но дело приняло серьезный оборот. В поисках билета принимала участие чуть ли не половина школы, было назначено целое расследование с приглашением работника милиции. Каждого из нас допрашивали по два – три раза, особенно, почему-то мальчиков. И я тогда решил, что не находил никаких документов, ведь вполне могли припаять идеологическую диверсию. Я  запрятал его поглубже, как можно подальше и от себя самого (закопал в городском, хм-м… «Комсомольском» (!) парке в коробке из-под магнитофонной пленки). Потому что меня легко могли обвинить в воровстве, и ничем хорошим, принимая в расчет мою репутацию и специфику наших с Лепешковой  взаимоотношений, для меня бы это не закончилось. Правда, в выпускной вечер, а потом и ночь, когда мы всем классом после танцев пошли гулять в парк, я его извлек из тайника и хотел прямо там вручить, с шуткой и извинениями (к тому времени у неё уже давно был новый билет). Но как-то не задалось. Все на прощанье обнимались-целовались, договаривались каждый год встречаться, торжественность момента и всё такое. И комсомольский билет мог бы всё испортить.
И вот теперь, он все же все испортил, надо же! То есть, что должно было случиться, всё равно случилось.
Елена Витальевна быстро справилась с собой, промокнула салфеткой глаза, и как-то горестно посмотрела на меня.
- Послушай, Лена, - говорю я как можно спокойнее, - я тогда ведь хотел попросить прощения за все свои штучки, ну, помнишь ведь. Что касается его (я опять вынул билет из кармана), ты знаешь, я всю жизнь, как крест, таскаю его с собой. Он у меня вроде талисмана, что ли. Оберегает меня от всяких бед… Чуть-чуть чернила расплылись, я тогда с катера в Гудзон свалился. Понимаешь, всегда хотел вернуть его тебе, но всё не удавалось, мы ж ведь никогда больше не встречались. Между прочим, он всегда со мной.
- Дай хоть посмотреть, - лицо Елены приобрело обычное выражение.
Она очень бережно взяла свой комсомольский билет, раскрыла его, полистала. Я пока сбивчиво рассказывал ей всю историю билета.
- Живая память, - медленно проговорила она, - интересно, где бы он теперь был? И был бы ли вообще? Тебе, Говоров, в пору объявлять благодарность по комсомольской линии, - наконец пошутила она, - за спасение,  сбережение и хранение комсомольских документов.
У меня отлегло от сердца, так что я приготовился заказать ещё водки с перцем и томатный сок, но было уже достаточно.
Лепешкова решительно протянула мне красную книжечку.
- На, Говоров. Извинения принимаются. И, поскольку, как ты говоришь, он помогал, и даже спасал тебя не однажды, то… вручаю его тебе… на вечное хранение.
Я замешкался, не зная что делать. Но меня осенило.
Я сполз со стула, встал на одно колено, и принял билет, как бесценный  дар из рук Её Величества Секретаря Комсомольской Организации Школы номер шестнадцать – Елены Лепешковой.