Стать женщиной ч13 Сон сфинкса

Днем Веронике пришлось заехать к знакомому хирургу-косметологу с необычной просьбой, прочистить и зашить рану на бедре. Кожа вокруг покраснела, и ей показалось, что начинается инфекция. За свою долгую жизнь она научилась предугадывать лучше любого специалиста. Врач покачал головой, но не спросил про порезы на руках и груди. Когда Вероника одевалась, сказал, что пришлет медсестру с капельницей, «если будет хуже».

Дома Вероника приняла холодный душ, не обращая внимания на пластыри и швы, размышляя о том, что произойдет, если она станет постоянным пассажиром в голове у Рылова, а он, в свою очередь, переселится в молодую девушку.

Переезжать в мужчину она не хотела. С нее было достаточно их нелепой сексуальной энергии, помноженной на постоянную неуверенность и страх оказаться неудачником. Физические возможности мужчин, их энергия и умение сфокусироваться на одной цели  было бесподобно, но в роли пассажира эти качества теряли смысл, а притаиться внутри молодой, здоровой женщины представлялось интересной возможностью отдохнуть от кошмаров и в тоже время не потерять Рылова.

Тем не менее, эта схема представлялась опасной. У нее было чувство, что в этом случае функция браслета, обращенная сама на себя, не сработает и душа «двойного пассажира» просто исчезнет. Испарится в никуда, а eё бездушное тело вскоре умрет без пищи и воды.

Уговорить браслет было невозможно просто потому, что разговаривать было не с кем. Еще до ВОВ Вероника просила за себя и друзей, но изменить необходимый порядок действий и законы жизненной логики было невозможно. Магия не была связана с Богом, или с тем, чем мы его себе представляем, ни с судьбой, ни с человеческой натурой — чувствами, нравственностью, эмоциями, образованием. Браслет переносит то, что мы называем душой или сознанием из одного тела в другое.  — «И все?»— спросила она себя в очередной раз.— «Конечно», — ответил невидимый чертик—браслету «все равно». Возможно, он создан внеземной цивилизацией или существовал в другой форме на ранних стадиях мира, когда субстанция человеческой души только складывалась и могла стать объектом формирующихся физических законов. Возможно, браслет стал субъектом воздействия известных и неизвестных нам волн, полей, квантовых процессов и Бог знает еще чего. Поэтому думать о его сущности было равноценно постижению смысла жизни или возраста вселенной. Впрочем, связь браслета с его обладателем была еще более многосторонняя, чем могло показаться на первый взгляд.

Вероника хотела спать. Холодный душ только усилил это. Она включила телевизор, попыталась сосредоточится на новостях, но сознание пропадало, и она оказывалась в другом времени, в чужой стране, разговаривала на другом языке в несуществующей реальности. Она знала, что этот сон может быть чем угодно — игрой в крестики нолики с неизменным проигрышем, или бессмысленным нажатием кнопок в лифте, спускающемся в ад. Да, это могло быть чем угодно, и никакого внутреннего выбора браслет не предлагал. Сон был очень правдоподобным, а эмоции совершенно реальными.
………
Горожане, прогуливающиеся после ужина по территории университета, и погруженный в свои мысли профессор, видел, как Вероника в сером пальто с воротником, с впопыхах зажатым под мышкой портфелем и конспектами спешит в библиотеку. Ее силуэт мелькал на фоне освещенных окон «студии—любви», так называли женское общежитие. Затем она исчезала в тени библиотечной стены. Летом ее ждал незнакомец на мотоцикле с  заведенным мотором. Зимой она вешала на плечо беговые коньки и пешком отправлялась на каток. С детства она мечтала иметь коньки, часы и велосипед. Удивительным образом все эти три вожделенных предмета были у нее украдены в разное время при разных обстоятельствах. Последней потерей были коньки. На скамейках у катка было темно. Она положила коньки на лавку и застегнула молнии на серых ленинградских ботах. Когда она обернулась, коньков уже не было. Впрочем, был ли это Ленинград, Москва или, например, Сталинград, Вероника не знала. Это был сон, проигрываемый бездушным браслетом.

По субботам, на танцах в «Красном—Джаз-клубе», парни, застыв в позах воинственной небрежности, в одинаковых шляпах с поднятыми воротниками — наблюдали, как она входила в зал и исчезала в сверкающем вихре под рокочущий водоворот музыки. Она шла, высоко подняв изящную голову, с дерзкими накрашенными губами и мягким подбородком, а её глаза, пустые и безучастные, смотрели вправо и влево — холодные и скрытные. Она не ожидала ничего от этих парней в криогенно—сексуальном оцепенении, да и они прекрасно понимали, что недоступность Вероники равна недоступности скульптур греческих богинь, замерших у подножия университетской библиотеки.

Позже, когда музыка стонала за стеклом, они следили за ней через окно. Вероника быстро переходила из одних черных тоннелей медленно двигающихся теней в другие. Ee талия казалась тонкой и зовущей, а ноги заполняли ритмические паузы музыки. Пригибаясь, студенты отпивали из военных фляжек водку, прикуривали сигареты, а затем снова выпрямлялись — неподвижные на фоне света, с поднятыми воротниками, в черных шляпах.

Их всегда оставалось трое или четверо, равнодушных к женщинам. Когда оркестр начинал Серенаду Солнечной Долины, они были уже у выхода. Белые лица холодные, задиристые, бугристые от недосыпа и водки походили на безмолвные бюсты, вырезанные из черной жести, приколоченные к спинкам обшарпанных скамеек. Замороженная мужская сексуальность, готовая вдруг вырваться самым нелепым и необычным образом.


Утром они смотрели как пары выходят наружу в блекло—сиреневую серенаду утреннего движения и шума. Они предчувствовали Веронику, но не говорили ни слова. 

Она была совсем бледна, кожа присыпана свежим слоем пудры, рыжие волосы рассыпались уставшими волнами. Её зеленые глаза, ставшие одними зрачками, на мгновение замерли — пустые. Она пожала плечами в слабом жесте, возможно предназначенным им, но никому персонально. Ни один мускул не дрогнул в ответ в их искривленных лицах персональной нелюбви.

Они смотрели, как Александр—Ниро—Белкин—Рэй, зам начальника уголовного розыска по особо важным делам , в черном кожаном пальто Чарноты—Жеглова обходит  серую выпуклую «Победу», блестящую  в экспериментальных лучах  смерти. Говорили, что сам товарищ Гарин испытывает свой аппарат по утрам, снижая силу лучей на 90%. Лучи посылались из башен Петропавловской  Крепости, освещая мертвым светом замороженных зомби. Они с трудом поворачивали застывшие шеи туда, где мелькали её бедра в разрезе платья, когда она садилась в машину. А может быть ее встречал  сам Чарнота? Он галантно закрывал дверь и включал проникающие фары, производящие свет и рентгеновские лучи одновременно. Он мог видеть скелеты танцующих людей, и танцоры ненавидели его за это. Машина исчезала в холодном Ленинградском  рассвете, растворяясь как барабан революционного револьвера, брошенного в азотную кислоту.

Сон раздваивался, и в параллельном тоннеле сна Чарнота катал маленькую Веронику(тогда Ронку, Роню) вдоль набережной Невы. Сердце замирало на спусках и подъемах. Они смотрели на сфинксов, особенно на того, от которого в 1830 при погрузке в Турции откололся кусок. 

Вероника знала, что  сейчас в 20ХХ Чарнота выглядит именно таким, каким она его запомнила на Университетской набережной после войны. В то время она могла слышать и видеть его мысли. Они проносились мимо в виде пылающих шаров и исчезали в дымке балтийского утра. Так было надо, и именно так был устроен Петербург— город мечты и тяжелого утреннего сна.

Следующая глава http://proza.ru/2026/02/20/2037