Тщета Глава 8

Оля слепо желала оказаться в Чумном. Пришла она к этому желанию не мигом, не наскоком, на первых порах стараясь вести образ жизни степенной и образцовой жены. Двигатель внутри неё был заглушен, но не переставал работать, накручивая обороты вхолостую. Это было мучительно, - не знать, на какой рычаг нажать, чтобы «выключиться». И это порождало неясную тревогу, подогревало нежелание сидеть на месте и навязчивую идею поскорее заполнить пустоту, давящую изнутри. Можно сказать, что за время смиренного сидения дома в Олимпиаде скопилось слишком много продуктов горения, и она неминуемо приближалась к точке разрыва, обещавшего разнести ее на мелкие кусочки, если сейчас же не открыть вентиляционный клапан.

Она маялась среди неясных желаний: то ли скорее бежать в непонятном направлении, то ли бить себя по рукам и замереть на месте. Чумный в ее воображении со временем превратился в лакомый кусочек, который демонстрируют истерзанному голодом человеку. Сервированный на серебряном блюдце, с подложенной под него красивой салфеткой. Для голодного еле уловимые детали, как ни странно, имеют смысл, - была уверена Оля. Покажи ему кусок мяса - и он несомненно будет страдать! Покажи ему красиво, со вкусом сервированное жаркое, посыпанное специями и увитое бусами из зелёного горошка, с ложечкой ароматного картофельного пюре и подливкой из собственного жирка - и он будет страдать несравненно больше! Зрелище это превратится в настоящую пытку! И неправда, что голодный этой разницы уже не ощущает, лишь бы хоть-нибудь закинуть в пульсирующее жерло своего желудка, - напротив, все его чувства обостряются до крайности, и эстетическое восприятие, помноженное на голодный психоз, способно свести человека с ума. Красивая картинка действует на мозг куда изощреннее и беспощаднее, чем можно себе вообразить.

Форт не отпускал далеко и надолго Олиного воображения. Она сопротивлялась этой тяге к таинственному, но потом осознала, что устала бороться против самой себя - и бросила это неблагодарное дело. На какое-то время ей даже полегчало. А потом случилась вспышка, озарение, - и произошло это, как ни странно, в цирке. Да-да, это был кочевой цирк, выступавший в лучших традициях жанра, - под огромным шатром и взмывающим ввысь деревянным помостом для рассадки публики; с дрессированными медведями, цыганами и, конечно, акробатами.

Гастролировала то ли румынская, то ли венгерская - Олимпиада точно не запомнила - труппа, и Ирина Фёдоровна взяла билеты, чтобы впервые показать Матвею и Маше цирк. Публика была в восторге и не скупилась на аплодисменты, - трибуны пестрели хлопающими ладонями и ладошками, запрокидывающимися женскими шляпками и сверкали белками глаз.

Все замерло только на время выступления акробатов: гибкие, казавшиеся бескостными, они извивались, подобно рептилиям, и костюмы на них были подстать: зелёные, тинистые, болотного цвета. Как чешуя, в свете лафитов блестели и переливались всеми цветами радуги крупные пайетки. От телодвижений артистов невозможно было отвести глаз. Дети сидели завороженные, с открытыми ртами и, казалось, не дышали. Взрослые, как ни старались скрыть свой детский восторг, из которого, казалось бы, давно выросли, с трудом сдерживали эмоции.

А акробаты на сцене продолжали завораживать публику; пока одни змеились по полу и прыгали на животах, коренастый паренёк в центре крутил своих дам, позволяя им забираться себе на плечи и взмывать в воздух, выделывая различные пируэты. Временами артисты выстраивали неимоверной сложности фигуры, перенося центр тяжести на этого бедного парня, - и тогда Олимпиаде становилось совсем его жаль. Впечатляло, как при таком небольшом росте и, в принципе, не богатырском телосложении он выдерживает подобные нагрузки!

Акробаты хитросплетались в узоры, из которых, казалось, им было уже не выбраться. Но одно мгновение - и фигура «распутывалась» так же легко, как только что собралась воедино, и перед зрителями представала новая пирамида или витиеватая снежинка, а то и какая-то призма из человеческих тел.

Когда номер был окончен, от рукоплесканий наэлектризовались и загорелись ладони. И тут уж даже взрослая публика не смогла скрыть восторгов, потому что главный акробат - тот самый юноша, который служил фундаментом для всех трюков, - выдернул какую-то нитку и его костюм расползся на нём, как змеиная кожа. Белокурая копна волос, подстриженных до плеч, выбилась на свет из-под слетевшего капюшона. Вырвавшись на свободу, волосы разлетелись в разные стороны, как пушинки одуванчика.

Публика ахнула в едином порыве, когда костюм, представлявший собой эластичную ткань с подбивкой из толстого слоя хлопкового волокна, оказался у ног артиста. Стянув ткань со ступней, словно отжившую кожу, перед зрителями явилась новорожденная змейка, - настолько миниатюрная девушка, что оставалось лишь диву даваться, как несколько минут назад она поднимала кверху конструкцию из своих компаньонок! Олимпиада была поражена этим зрелищем, поражена до боли, до спазма в деснах, до чесотки в ладонях. Артистка, между тем, радостно и открыто улыбалась публике с арены амфитеатра, и лишь легкий румянец на её лице свидетельствовал о только что проделанной тяжёлой работе.

Олимпиада была оглушена этим зрелищем: она не слышала гула голосов, в котором потонул амфитеатр цирка. Кто-то восторженно кричал «браво», менее воспитанная публика из молодёжи ( в основном - мужского пола) улюлюкала, увидев перед собой симпатичное и смазливое создание. Дети наперебой хлопали в ладоши. Но Оля ничего этого не слышала. Никак не отреагировала она, когда Ирина Фёдоровна, желая поделиться каким-то наблюдением, перегнулась через русую головку Маши и начала тормошить дочь за плечо. Ладно уж, простительно, все пребывали в каком-то перевозбужденном состоянии, - и Ирина Фёдоровна оставила Олю, беззлобно махнув на неё рукой.

А Оля сидела на своем месте, как громом пораженная, - как будто молния мгновение назад прошла сквозь её тело. Она давно, явно или подсознательно, искала способ попасть в чумную лабораторию, но к этому делу не подпускали женщин… Так вот же оно, решение, лежит на поверхности! Девушка-акробатка взбудоражила и одновременно вдохновила Олимпиаду: какой крепостью должны были отличаться ее мускулы и сухожилия и как ловко она, пользуясь своими физическими преимуществами, провела абсолютно всех, переодевшись в мужчину! В глазах Олимпиады это доказывало только одно: женщина может быть на равных с мужчиной, а в чем-то даже превзойти его. Как нелепо закрывать от неё области, в которых она могла бы, возможно, преуспеть скорее, нежели мужчина! Интересно, через сколько лет люди поймут это и поймут ли вообще?

В тот момент к Олимпиаде пришел ответ: если ей нельзя попасть в форт из-за того, что она родилась женщиной, не беда, - она просто на какое-то время перестанет быть собой, - совсем, как эта ловкая девушка-акробатка. Надо просто тщательно загримироваться. Тут Оля вспомнила, что, когда ей нужно было завоевать доверие Александра Йерсена, она уже примеряла на себя другую личину. Конечно, Нина Гагарина стала не самой блестящей её ролью, но дала бесценный опыт мистификации, - а дальше следовало лишь совершенствовать навык. Один редут казался взятым, причем взятым стремительно и победоносно. Оставалось придумать, как в образе мужчины проникнуть туда, куда не пускали даже мух и мышей.