Эрика

Наверное, каждому в детстве довелось столкнуться с какой-нибудь маленькой загадкой – со своим собственным чудом, объяснений которому так и не нашлось, ни тогда, ни потом. Я говорю сейчас не о чем-то вроде подарочков, оставленных под подушкой Зубной Феей, не о наивной вере в Санта Николауса, не о городских легендах. А о чем-то удивительном и глубоко личном. О пластмассовом гномике-точилке, шагающем ночью по столу и грызущем карандаши. О том, кто прячется в шкафу, вьет гнездо из полотенец и портит одежду. О рыбьих мальках, которые сами по себе вдруг завелись в дождевой бочке. Эти воспоминания, точно крошечные золотинки, расцвечивают наши детские годы, ткут вокруг них волшебный ореол тайны.
И в моей жизни случались такие чудеса. Я храню их бережно, как старые фотографии, но в отличие от фотоснимков, они всегда живые и никогда не выцветают. Иногда – а последнее время все чаще – я перебираю их в памяти, и каждый раз, удивляясь, спрашиваю себя: «А могло ли это быть?» И сам себе отвечаю: «Не могло... но ведь было!»
Мне вспоминается девочка Эрика – бледная и всегда немного печальная, с двумя светлыми тугими косичками. Она училась с нами в пятом классе, а после переехала – неизвестно куда. Да и взялась она в нашей школе непонятно откуда. Такой вот тоненький ручеек чужой жизни, текущий из кромешной тьмы в непроглядный туман. В ней не было, в общем-то, ничего необычного, в этой Эрике – девчонка как девчонка, немного молчаливая – кроме одной странности. Никто не знал, где она живет.
Поселок наш невелик и не то чтобы отрезан от всех и вся, но окружен лесом – с одной стороны. А с другой простираются поля, и сквозь них вьется даже не проселочная дорога, а узкая, почти исчезающая тропинка. По краю леса можно дойти до автобусной остановки – если бодрым шагом, то минут за сорок. А по тропе через поле – до глухой железнодорожной ветки. Когда-то по ней ходили товарные поезда от угольного карьера и куда-то дальше, очевидно, до металлургического завода в большом городе. Это помнили еще мои родители. Электричку тоже однажды пустили – правда, ненадолго и вскоре отменили – не знаю, почему. В мое детство ветка уже считалась отсеченной от основных путей.
Я и сейчас вижу ее, как наяву, похожую на странный гибрид сада и кладбища. Рыжие от времени рельсы в полутени сохранившейся платформы. Шпалы, серые, как кость, слоистые, проросшие кое-где мхом и мелкими папоротниками. И тут же – в сухом гравии – вызывающе алели дикие маки. Их тонкие стебли дрожали всякий раз, когда ветер пролетал над полями, как будто призраки поездов еще пытались промчаться по этим мертвым путям.
Как я уж сказал, наш поселок не то чтобы в полторы улицы, но и большим его никак не назвать, все друг друга знают, если не по фамилиям, то хотя бы вприглядку. Так что появление новых людей – всегда событие. Тем более странно, что появление Эрики никого особенно не взволновало. Она пришла в наш класс не в самом начале учебного года, а когда мы уже отучились два месяца. Вроде бы, перевелась из другой школы – но точно не помню, что говорила учительница, ее представляя. Кажется, и сказала-то немного – и все какими-то общими словами. Мол, ваша новая одноклассница, принимайте и дружите, помогите ей стать своей на новом месте. Что-то обтекаемое и малоинтересное. Да и сама девочка интересной никому не показалась. Не то чтобы очень симпатичная, но и дразнить как будто не за что. Одета просто – синий сарафан поверх белой водолазки и кроссовки, чуть потертые, чуть великоватые, точно с чужой ноги. За спиной – потертый рюкзачок без всяких наклеек или брелоков. Бантики в косичках и блестящая заколка в волосах. Так одевались и выглядели в мое детство большинство девчонок.
Она села за свободную парту у окна, аккуратно сложила тетради, учебники и ручки на край стола и весь урок просидела тихо, глядя то ли на доску, то ли поверх нее. Когда учительница задала ей вопрос, Эрика ответила негромко, но уверенно, и снова, как улитка в раковину, спряталась в свое молчание.
На перемене она неохотно вышла из класса и сразу же уселась на подоконник, обернувшись и глядя в стекло позади себя на мокрый, усыпанный желтой тополиной листвой школьный двор. Не торопилась ни с кем познакомиться, но и не выглядела робкой или растерянной. В тот момент никто из ребят не придал этому значения. Нам казалось, привыкнет, освоится, станет такой же, как все.
И, в общем-то, стала, оставшись при этом все такой же – немного странной, слегка отчужденной, равнодушной ко всему, что казалось важным для нас. Ее не трогали ни наши детские игры – салочки, прятки, футбол на пустыре за школой. Ни катание на велосипедах. Ни музыка, сочившаяся из наших плееров. После уроков она вежливо бросала всем «пока» и, подхватив свой рюкзачок, быстро уходила.
Как-то раз я задержался после урока – дописывал упражнение по французскому. Остальные ребята уже высыпали в коридор, и в классе стало необычно тихо. Эрика сидела через ряд от меня, склонившись над тетрадкой. Но я видел, что она не пишет, а рисует на полях странные узоры – что-то вроде длинной, переплетенной с цветами косички.
Помявшись немного, я спросил:
- Слушай, а ты откуда к нам перевелась?
Она чуть вздрогнула – словно очнувшись – и подняла на меня глаза.
- Из города.
- Из какого?
Эрика пожала плечами.
- Далеко это? – зачем-то продолжал я выспрашивать.
- Не очень.
Мы помолчали. В коридоре кто-то смеялся, слышались голоса, хлопали двери. И чудным казался весь этот разговор с девчонкой, до которой мне, в общем-то, не было никакого дела. Вот тогда я и задал ей вопрос, до меня не заданный почему-то никем.
- А ты... – я замялся. – Ты где тут живешь?
Она посмотрела в окно, туда, где за школьным двором начинались поля.
- Там, - произнесла тихо.
- Где там? – не понял я.
Она едва заметно покачала головой и уже втянула в себя воздух, словно собираясь ответить. Но в этот момент нам помешали. Вошла учительница французского и сказала, что закрывает класс.
Больше нам не случалось поговорить наедине – и не могу сказать, что я очень этого хотел и как-то настойчиво добивался. Но какое-то сомнение поселилось в голове. Даже не сомнение, а легкое беспокойство. И все чаще после уроков я следил взглядом за Эрикой – куда она пойдет? В сторону домов? К остановке? Но она каждый раз как будто растворялась в воздухе. Только что стояла у школьных дверей, махала рукой и говорила «пока» - и вот ее уже нет. Только один раз, кажется, в январе или начале февраля, мне удалось увидеть, как она заворачивает за школьное здание, но... Там не было ничего, кроме тропинки через поля, за ней глухая железнодорожная ветка, а дальше – заброшенный угольный карьер, поросший молодыми деревьями. Осенью мои мама и бабушка собирали там грибы – черные, как угольная почва, на которой они росли, подберезовики. Но зимой делать в тех краях было совершенно нечего. Так что я подумал... на самом деле, даже не помню точно, что я подумал, вероятно, что Эрика ищет что-то на заднем дворе или кого-то ждет. Может быть, встречается с кем-то из взрослых, кто обычно провожает ее домой.
Все это так и осталось бы парой незначительных эпизодов, кануло бы в рутину школьной жизни – я бы и не вспомнил о них – если бы не короткое замечание моего приятеля Марка – и того, что за ним последовало. Зима к тому времени закончилась. И сады, и газоны расцветали первой робкой зеленью. Крокусы и подснежники на школьных клумбах и вдоль дорог. Крошечные меховые шарики, набухшие на вербе. Еще голый лес и черные с прозеленью поля. А мы, школьники уже предвкушали весенние каникулы.
- Слушай, - бросил мне как бы невзначай Марк, когда мы шли домой после уроков – нам было по пути, - ты не замечал, куда она потом девается?
- Кто?
- Ну... Эрика.
- Идет на остановку? – предположил я.
- Э, нет, - усмехнулся Марк и перекинул рюкзак на другое плечо. – Я видел, как она шла по тропинке через поле. 
- Но куда?
- Не знаю.
Мы еще поговорили об этом немного, строя самые невероятные предположения. Что-то вроде того, что Эрика живет в какой-нибудь заброшенной сторожке на дне карьера вместе с отцом-лесником. Или что ходит пешком до какого-нибудь отдаленного поселка. Или что где-то там есть одинокая ферма. Но мы и сами понимали, что все это – ерунда. Если в той стороне и были какие-то человеческие поселения, что очень далеко, просто так не добраться, тем более десятилетней девчонке. В конце концов, мы сами разожгли друг в друге любопытство и решили на следующий день незаметно проследить за Эрикой.
Хорошо помню тот солнечный мартовский день, как будто он был вчера – а может, никогда и не кончался, так и застыл чем-то загадочным и странным в янтаре времени. Тропинка, по-весеннему раскисшая, черной лентой вилась по полю и, казалось, упиралась в бледно-зеленый, дымчатый горизонт. Там, где-то за угольным карьером, толпились на краю неба кучевые облака. А над нашими головами, сияла такая ослепительная голубизна, что глаза слезились, стоило запрокинуть голову и посмотреть вверх. Эрика в джинсовой куртке шла впереди, ровно и тихо, как будто растворяясь в дневном желтоватом свете. Ее рюкзак слегка покачивался на спине, косички блестели, банты, как синие бабочки, трепыхались на плечах, а ноги оставляли острые, неглубокие следы на рыхлой земле. Помню, что подумал тогда, как долго она, наверное, отмывает каждый день свои белые кроссовки. И как умудряется каждое утро приходить в школу в более или менее чистой обуви? Или, может быть, оттирает ее по утрам в туалете для девчонок, пока никто не видит? Вот такие глупые мысли лезли в голову. На что за это время стали похожи наши ботинки, да и брюки тоже, не стану даже упоминать. Не в том дело.
Если бы Эрика обернулась, она, конечно, увидела бы нас – мы с Марком, осторожно ступающие гуськом друг за другом – были для нее, как на ладони. Наверное, она бы удивилась и спросила, зачем, собственно, мы ее преследуем, и понятия не имею, что бы мы ей ответили. Но Эрика не оглядывалась.
А потом поле закончилось, и нас с Марком скрыла небольшая группка кустов – заросли вербы, хоть и по-весеннему прозрачные, но все же густые. Сквозь голые ветки мы изумленно наблюдали, как Эрика поднимается по ржавой лестнице на полуразвалившуюся железнодорожную платформу и замирает, стоя к нам спиной и словно вглядываясь в убегающие в никуда рельсы.
- Что это она делает? – громко прошептал Марк, наклонившись к самому моему уху.
Я встряхнул головой.
- Не знаю.
А Эрика ничего не делала, просто переминалась с ноги на ногу, подняв одну руку к лицу и, вероятно, придерживая растрепанную челку.
Мы замерли.
- У нее свидание, - не очень уверенно предположил Марк, спустя какое-то время.
- С кем? – удивился я.
Мой приятель пожал плечами.
А время тянулось, как много раз пережеванная жвачка, серо и пусто, и ничего не происходило. Эрика все так же торчала на платформе, всматриваясь в даль. Нам стало скучно. Но и уйти, не выяснив, что к чему, было как-то глупо. Так что скоро, от нечего делать, мы стали выдумывать всякие теории, одна другой сказочнее и нелепее. И говорили уже вслух – все равно ветер заглушал и уносил вдаль, от платформы, наши слова.
- Вот увидишь, - говорил Марк, - сейчас прилетит ее отец на вертолете и заберет ее.
- Куда же он сядет? – усмехался я. – На поле? В эту грязь?
- Почему на поле? – возражал Марк. – Прямо на платформу.
- А она выдержит? – сомневался я.
- Выдержит! – заявлял мой друг уверенно, и пару секунд мы оба невольно вслушивались, не застрекочет ли в небе огромная механическая стрекоза. Но слышали только ветер, пролетавший над полями.
- А может, она из будущего? – задумчиво говорил я несколько минут спустя. – И за ней сейчас прибудут ее друзья на машине времени?
- Или инопланетяне на летающей тарелке, - охотно подхватывал Марк.
- Зеленые человечки, - добавлял я с удовольствием. – Она и сама сейчас превратится в зеленого человечка... Потому что была им всегда. А девочкой притворялась.
Верили мы сами в эту муть? Нет, конечно. Просто чесали языки, пытаясь хоть как-то скоротать время.
- Ладно, ну ее, - сказал, наконец, Марк. – Пошли, сколько можно здесь торчать. Может, она стихи сочиняет или еще что.
Я уже хотел с ним согласиться, но в этот момент в воздухе возник другой звук – не свист ветра и не шум вертолета, а вздох, тяжелый и протяжный. Как будто в глубине земли проснулось и заворочалось что-то большое. Я не сразу сообразил, что это завибрировали, оживая, рельсы, как тут же, словно ниоткуда, вынырнул поезд – странный, всего с двумя вагонами, выкрашенными в зеленый цвет. Притормозил и замер у платформы. Я видел, как бесшумно разъехались двери, открывая черное нутро тамбура, и Эрика шагнула внутрь этой тишины. Блеснул яркий луч на стекле. И снова запели рельсы, когда удивительный состав мягко тронулся, словно пароход от причала, и покатился прочь. Мы ошеломленно смотрели ему вслед, пока он не исчез, растворившись в янтарной солнечной дымке.
Мы с Марком переглянулись. Но ни я, ни он не спросили, что это было. Никто не воскликнул: «Этого не может быть!»
Все наши теории, догадки и фантазии померкли перед простой и беспощадной реальностью. По глухой, отрезанной от основных путей ветке только что прошел поезд – и увез нашу одноклассницу далеко, в какое-то непостижимое для нас одиночество.
Помню, домой мы шли молча, размышляя каждый о своем, подавленные, словно тайна давила нам обоим на плечи. Не знаю, как бы мы вели себя дальше – сторонились Эрики или попытались вызвать ее на разговор, или еще что-нибудь. Но на следующий день она не пришла в школу. По словам кого-то из учителей – заболела. Через неделю начались каникулы, а после них об Эрике никто уже и не вспомнил. Словно ее никогда не существовало.
Странно, вы скажете? Был человек – и пропал. Но так случается. А на днях я встретил Марка, давно уже живущего в другом городе, а в наших краях очутившегося проездом. Мы не виделись много лет и, честно говоря, едва узнали друг друга. Нет, вру, узнали, конечно. Но знаете, как это бывает, когда бывшие друзья, случайно столкнувшись, видят, как оба изменились, повзрослели, располнели, в общем, сдались течению времени. Сделав вид, что обрадовались, мы зашли в маленькую кнайпу, заказали себе по кружке пива и разговорились – ни о чем и обо всем одновременно.
- А помнишь Эрику? – спросил я как бы между прочим.
- Какую Эрику? – нахмурился Марк.
- Ну, ту, девочку из ниоткуда, - усмехнулся я и пересказал ему этот эпизод.
Марк махнул рукой.
- Да ну, ерунда какая. По той ветке не ходили поезда. На нашей памяти – точно нет. Это было физически невозможно – там рельсы разобраны у карьера. Забыл, что ли?
- Но...
- И девчонку я эту не помню. Как ее, Эрика? Хотя... как ты говоришь? Когда она с нами училась? В шестом классе? До весенних каникул? Нет, не вспоминаю.
Я не стал с ним спорить, да и что толку? Странная все-таки штука – человеческая память. Разве, столкнувшись хотя бы раз с чудом, его можно забыть? А выдумать такое – разве возможно? Не знаю. Вряд ли.