Кодекс мастера света

ПРОЛОГ

В начале была пустота. Нет, не та, космическая. Та, что внутри. Маленькая, липкая, персональная. И самое смешное, что её всегда заполняют чем-то не тем. Обидой. Яростью. Мечтами о великом злодействе. А потом удивляются, почему из этого выходит не эпичная тьма, а одна сплошная… конфузливость.

Я знаю, о чём говорю. Я наблюдал за этим миллионы лет. Ко мне приходят такие, знаете ли, «букашки». С горящими глазами и горящими от обиды сердцами. Просят силы уничтожить мир. А я смотрю на них и вижу: этот мир им и так не по зубам. Они и свой-то бутерброд с колбасой ровно откусить не могут.

Но однажды пришла одна особенно упёртая букашка. С такими глубокими шраминами на душе, что за них можно было зацепиться взглядом. И из неё получилось… кое-что интересное. Садитесь поудобнее. История долгая, и в ней будет вонь, розовые кристаллы, чихающий кот и, как ни странно, очень много света.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Меня звали Орвин. Я был подмастерьем в Гильдии Магических Сантехников города Аргента. Моя работа заключалась в том, чтобы палочкой с кристаллом на конце прочищать энергетические жилы городского коллектора. Это скучно, грязно и пахнет специфически. Но зато стабильно. А мне, юному и амбициозному, хотелось не стабильности, а славы. Я мечтал изобрести нечто великое.

И я изобрёл! «Самоочищающийся кристалл вечной свежести». По моей задумке, он должен был разлагать любые нечистоты на чистый эфир и аромат полевых цветов. Я нёс его Архимастеру Гильдии, Гнусу Пятнистому, уже предвкушая, как меня наградят, а мой портрет повесят в Зале Славы между «Изобретателем Золотого Сифона» и «Матерью Всех Гидрозатворов».

Гнус был старым, жилистым гномом с носом, похожим на сморщенный гриб. Он взял мой кристалл, покрутил, понюхал и бросил на стол с таким звонким стуком, что у меня ёкнуло сердце.
— Бред сивой кобылы, — прохрипел он. — Трата хорошего аметиста. Иди-ка лучше, малец, прочисть орковские дренажи на Пятом кольце. Там, слышно, аномальная плесень завелась, уже гекзаметром говорит.

Вот так. Моё гениальное детище назвали «бредом». А меня — мальцом. И отправили туда, где даже плесень культурнее меня. Внутри что-то закипело. Но я пошёл. И пока я часами отскрёбывал стихающую зеленую слизь со стен тоннеля, обида во мне росла, крепла и кристаллизовалась, как иней на стекле. Каждый усмешкающийся взгляд коллеги, каждый совет старшего мастера — всё это было кирпичиками в стене моей ненависти.

Кульминация настала на годовом сборе Гильдии. Как раз когда я, пропахший насквозь, зашёл в зал, главный инженер объявил о чрезвычайной ситуации: в квартале иллюзионистов прорвало магический коллектор, и по улицам текли радужные, но разъедающие всё живое стоки. Всё руководство в панике смотрело на Гнуса.
— Орвин! — рявкнул он, тыча в меня пальцем. — Ты там рядом работал! Немедленно устрани!
Во мне что-то лопнуло. Вся накопленная горечь, унижение и усталость вырвались наружу.
— Я?! — закричал я так, что с потолка посыпалась пыль. — Я — будущий великий изобретатель, а вы гоняете меня по вонючим трубам! Вы — бездарный, консервативный гоблин в облике гнома! А вся ваша гильдия — сборище слепцов, тонущих в собственных нечистотах!

Тишина повисла густая и тяжёлая. Гнус побледнел, потом побагровел. Он не сказал ни слова. Просто махнул рукой. Два огромных стража-тролля взяли меня под руки и, применив заклинание «Вихрь вежливости», вынесли из зала, через весь город и выкинули за городскую стену прямо в большую, мутную лужу.

Я лежал в этой луже, пахнущий радужной кислотой, отчаянием и дерьмом (как в прямом, так и в переносном смысле). И тогда в моей голове, чистой и ясной, как удар хрустального колокола, прозвучала мысль: «Если этот мир видит во мне только грязь, то я стану самой большой, самой ужасной грязью, которую он когда-либо видел. Я стану его Антисанитарией. Его Абсолютным Злом».

Я даже попробовал издать злодейский смех. Получилось что-то между икотой и предсмертным хрипом. Но я был полон решимости. Я взял себе новое, звучное имя — Архонт Мрака — и стал строить планы мести. Начинать, разумеется, пришлось с малого.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Я быстро выяснил, что быть Злом — дорогое удовольствие. У меня не было башни из черепов, легиона нежити или даже злого попугая. Была только злоба да парочка жалких медяков. Поэтому план мести «Моровая Тухлятина» был гениален в своей бюджетности.

Я пробрался ночью к главному резервуару Гильдии, куда сливались все магические отходы перед нейтрализацией. Туда я вылил бутыль своего собственного зелья, сваренного из гнилых грибов, яда болотной гадюки и чистейшей ненависти. Расчёт был прост: утром, когда реагенты пойдут по трубам города, из каждого крана, каждого унитаза хлынет такая вонь, что Гнуса растерзает разъярённая толпа. А я, могучий Архонт, великодушно соглашусь всё исправить… за пост Архимастера.

Увы, реальность — дама с причудами. Моё зелье вступило в реакцию с магическими шлаками не так, как я ожидал. Наутро из всех городских коммуникаций полилась не вонь, а густая, пушистая розовая пена с нежнейшим ароматом жасмина и персика. Она не растворяла нечистоты, а, наоборот, скрепляла их в блестящие, душистые кристаллы. К полудню вся канализация Алмазного Города превратилась в гигантский, сверкающий на солнце розовый геод. Он был прекрасен. И абсолютно непроходим.

Город встал. Не из-за катастрофы, а из-за эстетического коллапса инженерной мысли. Меня не нашли — кто мог подумать, что за такой красивой диверсией стоит злой гений? Но и триумфа не случилось. Я стоял на холме, смотрел на переливающееся чудо и чувствовал, как во рту появляется вкус горчайшей оскомины. «Хотел насрать, а получился конфетно-букетный период», — прошептал я. Фраза, как оказалось потом, была обречена на бессмертие.

Неудача лишь распалила меня. План «Призрачный Насморк» был тоньше. Я отдал последние деньги мелкому, облезлому бесёнку с Нижних планов за проклятие для Гнуса: вечный, изматывающий чих. Чтоб не мог и двух слов связать!
Бесёнок, как выяснилось, был халтурщиком. Проклятие легло не на Гнуса, а на его талисман — древнего кота-манэкинэко по имени Бублик. Кот начал чихать. С каждым «Апчху!» из его пасти вылетал маленький, идеальной формы золотой слиточек. За неделю Гнус, продавая «благословенное чихающее существо» на чёрном рынке магов, разбогател втрое. Я снова обогатил врага. «Хотел наслать чих, а наслал чихающий денежный принтер». Позор был вселенским.

После серии подобных феерических провалов (попытка устроить потоп из горького пива подарила городу рекордный урожай хмеля; кража стратегических чертежей привела к тому, что ученики Гнуса изобрели революционный самоочищающийся сифон) я осознал страшную истину. Я был «злодеем уровня „комар в спальне“: противно, но не смертельно, и всё равно прихлопнут тапком». Моя ненависть не делала меня сильнее. Она делала меня жалким и нелепым.

Именно это чувство — не праведный гнев, а тотальное, всепоглощающее унижение — и привело мои ноги в Дремучий Лес. Если уж быть Злом, так сразу Великим и Ужасным, а не посмешищем для гильдии сантехников. Я шёл просить силу, которой был недостоин. И Дух Леса, конечно, это понял сразу.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Дремучий Лес был не просто скоплением деревьев. Это было одно огромное, древнее существо, дышавшее тишиной. Воздух густел, звуки приглушались, а тени становились слишком самостоятельными. Я шёл до тех пор, пока не понял, что иду по кругу. Тогда я остановился и крикнул в зелёную мглу:
— Эй! Я пришёл за силой! Силой уничтожить своих врагов! Покажи себя!

Тишина сгустилась ещё больше, а потом заговорила. Голос был повсюду: в шелесте листвы, в скрипе ветвей, в журчании невидимого ручья. Он звучал так, будто сама планета нехотя проснулась, чтобы поговорить с букашкой.
— Очередная букашка с комплексом недополитого цветка, — проскрипел голос без всякой злобы. Просто констатация. — Просишь банально. «Уничтожить». Скучно. Каждый второй так орёт. Первый обычно просит горы золота. Ну ладно. Давай сыграем. Три испытания. Пройдёшь — получишь ровно столько силы, сколько твоя маленькая, злобная душонка сможет вместить. Не пройдёшь… мой лес вечно нуждается в удобрении. Интересно, из твоего тщедушного тельца получится хороший компост?

Я сглотнул. Страх сковал горло, но обида была сильнее.
— Я согласен.

Первое испытание обрушилось на меня мгновенно. Лес съёжился, мир перевернулся, и я стал… муравьём. Крошечным, рыжим, в гигантском муравейнике. Задача была проста: не быть раздавленным. Не ногой великана — её здесь не было. А своими же сородичами, которые сновали в бесконечных, кишащих потоках. Я метался, пытался кричать, что я — Архонт Мрака, но издавал лишь щекочущие усики сигналы. Никому не было дела до моей «гениальности» или «обиды». Здесь все работали. Для общего выживания. И в этом безумном, упорядоченном хаосе я вдруг осознал, что моя обида на Гнуса — это «раздуть из комара мамонта, да ещё и обижаться, что он на тебя наступил». Я был ничем. Просто винтиком, который возомнил себя мотором.

Год я был горным ручьём. Второе испытание. Мне нужно было пронести один-единственный дубовый листок от истока до устья, не потеряв его. Я, бурлящий от ярости ручей, пытался снести на пути валуны — они даже не шелохнулись. Я пытался затопить берега — вода растекалась, теряя силу. А листок, покорно кружась, плыл себе вперёд, огибая все препятствия. И я понял. Моя месть была яростью ручья против скалы. Скале — всё равно. А ручей лишь пенится от бессилия, тратя силы. Так родился новый фразеологизм: «пениться, как злой ручей».

Третье испытание было самым жестоким. Я стал тенью. Тенью самого себя — того глупого, восторженного Орвина, каким был до всего. Я следовал за ним как призрак, невидимый и безмолвный. И видел, как он снова и снова наступает на одни и те же грабли. Лебезит перед не теми людьми. Говорит не в то время. Снова и снова. И когда в десятый раз деревянная рукоять со звонким, сочным звуком ударила его по лбу, во мне что-то надломилось. Не в нём. Во мне.
Я сам подставил свой лоб под летящую рукоять грабель, да ещё и удивлялся, почему она деревянная.
Меня не предали. Я сам полез, куда не звали. Меня не унизили — я сам устроил истерику. Мне было стыдно. Не перед Гнусом. Перед самим собой. Обида испарилась, как утренний туман. Осталась лишь огромная, просторная пустота. Тихая и очень неудобная.

Я снова стоял на поляне перед безликим сознанием Леса.
— Ну вот, — прозвучал тот же равнодушный голос. — Из злодея получился овощ. Скучновато. Хотя… Раз уж ты тут, и раз твоя злоба сдохла, может, попробуешь стать чем-то… интересным?
— Чем? — выдавил я из себя.
— Светом. Ну, или его собирателем. Видишь ли, сила разрушения банальна. А вот найти свет во тьме — это искусство. Сложное, тонкое. Принеси мне три такие истории. Не о подвигах. О свете, который живёт в самой густой тьме. Посмотрим, что выйдет.

И я пошёл. Не Архонт Мрака. А просто бывший злодей с пустотой внутри и абсурдным заданием.

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ

Первая история нашла меня на краю гиблого болота, в избушке на курьих ножках. Там жила Ведьма. О ней говорили, что она варит зелья из слёз сирот и превращает путников в лягушек. Моя собственная пустота была мне роднее любой компании, поэтому я постучал.

Дверь открылась со скрипом. Внутри пахло сушёной болотной капустой, пылью и одиночеством. А она… она не была страшной. Она была уставшей. Её лицо было морщинистым, как печёное яблоко, а глаза — пустыми, точно как мои недавно.
— Зачем пришёл? Убирайся, — просипела она беззлобно.
— Мне некуда идти, — честно сказал я. — И я не боюсь вас.
Она фыркнула и махнула рукой: «Сиди тогда тихо. Мешать не вздумай».

Я сидел. Она что-то толкла в ступе. А потом, когда за окном зарядил колючий, холодный дождь, она вдруг поставила передо мной дымящуюся кружку.
— Пей. С мёдом. Чтобы не простыть.
Это был не яд. Это был просто чай. Крепкий, терпкий, пахнущий иван-чаем и лесными ягодами. Мы не говорили о её прошлом или моём. Мы просто молча пили, слушая, как дождь бьёт в стёкла и воет в трубе. В её взгляде, устремлённом в огонь печи, была не злоба. Была такая вселенская, одинокая грусть, что моя собственная пустота вдруг сжалась, уступив место странному чувству — со-присутствия. Не со-страдания даже. Просто понимания, что ты — не один в своей боли.

На рассвете я уходил. Она не сказала «прощай». Но когда я оглянулся, в единственном окне мелькнул огонёк свечи — будто проводила.

Первая история была собрана. Свет — это не всегда радость. Иногда это просто «бескорыстная гадость». Кружка тёплого чая, поданная без слов в холодной, тёмной избушке. Знак: «Ты есть. Я тебя вижу».

ГЛАВА ПЯТАЯ

Вторую историю я услышал о городе, ушедшем под воду из-за проклятия древнего дракона. Все говорили о нём как о могиле, символе отчаяния. Я пришёл на берег, с которого были видны лишь смутные очертания башен под толщей воды, прозрачной и неподвижной, как слеза. И нырнул.

Там, в сине-зелёной тишине, среди замшелых колонн и безмолвных площадей, царила Она. Владычица Морей, дочь того самого дракона. Её лицо было прекрасно и холодно, как морская гладь в лунную ночь, а в глазах хранилась ледяная скорбь тысячелетий. Вокруг неё в вечном, печальном хороводе кружились призраки утонувших горожан.
— Пришёл грабить гробницу? — её голос прозвучал у меня в голове, острый и безжалостный, как айсберг.
— Нет. Я пришёл… увидеть, что осталось прекрасного после конца, — ответил я, и пузыри воздуха унесли слова наверх.
Она усмехнулась беззвучно. — Прекрасного? Здесь лишь смерть, которую посеял мой отец в порыве гнева. Вечная тишина.
— А эти фрески на стенах? — я указал на каменные истории, которые вода не тронула. — А этот покой? Это не конец. Это иная жизнь.

Я не стал жалеть или уговаривать. Я просто начал делать то, чему научился в Лесу: наблюдать. И заметил, как луч полуденного солнца, преломившись сквозь толщу, упал на дно и нарисовал на песке дрожащую, танцующую радугу. Я молча указал на неё.

Она посмотрела. Впервые, казалось, за многие столетия оторвав взгляд от вечного траура. И случилось чудо. Её строгие, прекрасные губы дрогнули. Она медленно провела рукой, и течения послушно оживили световой узор, закружили его, превратили в хоровод призрачного света среди призраков.

Проклятие не снялось. Город остался под водой. Но в её глазах, когда она следила за солнечными лучами, пробивающимися с поверхности, появилось не только горе, но и отблеск удивления. Почти… интерес.

Вторая история была внутри меня. Свет — это иногда просто луч, пробивший толщу воды, лет и отчаяния, чтобы напомнить: даже в вечной глубине есть место для танца.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Третью историю я искал дольше всех. Пока не услышал о Рое. Не о насекомых. О Рое с большой буквы — туче механических Жуков, что неслась по равнине, сметая города и выжигая поля. Все в ужасе бежали. Их гул сводил с ума, земля дрожала, как в лихорадке.

И я пошёл навстречу. Потому что, стоя на холме, я разглядел не хаос. Я увидел идеально вспаханную, разрыхлённую землю за ними. Они не разрушали. Они… готовили почву. Слепо, бездумно, но невероятно эффективно. Они были «пахарями апокалипсиса».

Я подошёл к самому центру, к огромному каменному Идолу, от которого исходили волны управления. Его пустые глазницы были потухшими рубинами.
— Приветствую! — крикнул я, чтобы перекрыть гул. — У тебя в основных подпрограммах, я смотрю, критический глюк!
Идол повернул ко мне тяжёлую голову.
— Ты не разрушаешь мир, дружище. Ты его… беспорядочно культивируешь. Как слепой крот-переросток. Давай симбиоз? Ты — пашешь. Я — сею. Потом придут другие — будут жать. Будет не тотальное катаклизмство, а сельское хозяйство с элементом эпического размаха. Согласен?

Идол замигал. Тускло, с перебоями. Это был не разум. Это была древняя, сломанная машина, которая наконец-то получила внятную задачу. Рой замедлился. Жуки, скрежеща, начали аккуратнее огибать холмы, формируя будущие поля. Я высыпал на свежую землю мешок выносливых семян северных ягод.

Третья история была добыта. Свет — это «найти общий язык с букой, даже если её язык — это скрежет шестерёнок». Это умение разглядеть в слепом разрушении — слепое же созидание, и просто… добавить семян.

ГЛАВА ПОСЛЕДНЯЯ

Я вернулся в Дремучий Лес, полный не историй, а того, что было за ними. Чувств. Опыта. Дух Леса явился не как голос, а как сгусток тумана, от которого веяло сыростью и вечностью.
— Ну? — спросил я, и в голосе моём не было ни гордости, ни страха. Была лишь тихая уверенность.
— Забавно, — произнёс он. Его равнодушие теперь казалось мне не холодным, а… нейтральным. Как закон физики. — Ты прошёл путь. От чистого, концентрированного зла — через сложное, многослойное добро. Но чистый свет, букашка, — это не баланс. Это переизбыток. Это когда ты не просто видишь свет во тьме. Ты становишься настолько ярким, что тьма сама от тебя шарахается, как упырь от свяченой вербы. Готов?

Я понял. Это был финал. Не поиск. Превращение. Я закрыл глаза.
Я не стал выбрасывать боль, обиду, глупость. Я принял их. Впустил обратно. Сантехника Орвина с его мечтами. Неудачника Архонта с его розовой пеной и чихающим котом. Муравья. Ручья. Тень. Гостя у Ведьмы. Наблюдателя в подводном царстве. Сеятеля для Жуков.
Я собрал ВСЁ. Всю свою жалкую, нелепую, смешную, трагичную, гениальную и глупую жизнь. И переплавил. В сердцевине пустоты вспыхнула искра.

Я открыл глаза.
И засветился. Изнутри наружу. Не ослепительно, не агрессивно. Тёплым, ровным, живым светом, как от доброго костра в стужу. Моя тень исчезла. Я стал ходячим, мыслящим источником того самого «проклятого света».

Дух Леса, для которого миллионы лет всё было лишь сменой циклов, вдруг пошевелил туманными кромками.
— Интересно. Ты теперь… аномалия. Ты нарушаешь мою скучную, вечную гармонию полутонов. Твоё сияние будит спящие ландыши на целых пять минут раньше. Заставляет мхи расти не на север, а куда захотят. Это… неприлично.
— Что же, — я улыбнулся, и от моей улыбки на замшелом валуне заиграли блики. — Изгоните меня. Превратите в компост.
— Не могу, — произнёс Дух, и в его ровном, бесстрастном голосе впервые зазвучала лёгкая, едва уловимая… досада? Нет, скорее, заинтересованность. — Ты стал частью баланса. Новым элементом. «Добро, помнящее, каково это — быть злом, и научившееся над этим смеяться». Неудобно. Непредсказуемо. Совершенно не по учебникам. Иди. Сияй своей немыслимой яркостью. Надоедай всем. И если встретишь где-нибудь такую же злую, пустующую букашку… не пытайся её переубедить. Просто сядь рядом и начни светиться. Рано или поздно ей станет чертовски интересно, откуда у тебя взялись такие внутренние батарейки.

Я вышел из Леса. Я больше не был Мастером Света. Я был самим Светом. Не слепым, не наивным. А умным, ироничным, помнящим тьму. Я шёл по миру, и под моими босыми ногами пробивалась трава, а не выгорала земля. Ведьма, завидев мое сияние за версту, кричала: «Эй, ходячий фонарь! Убавь свет, а то мои летучие мыши с пути сбиваются!» — и неизменно наливала чаю. Владычица Морей, заметив отблеск на поверхности воды, махала мне рукой, и в глубине на мгновение вспыхивало целое подводное сияние. Жуки, завидев меня, начинали гудеть на особой, приветственной частоте и аккуратнее рыхлить землю для новых семян.

Я из чистого зла стал чистым светом. Но я помнил путь. Поэтому мой свет был не ослепляющим, а указывающим. Он не сжигал тьму, а показывал, что и в ней можно разглядеть контуры чего-то нового.

И самый живучий, самый народный фразеологизм в тех краях стал звучать так: «Не пенись, как злой ручей, и не подставляй лоб под летящие грабли. Лучше посвети, как тот бывший злодей — найдёшь и чай, и друзей, и целое поле для посева».

А в самой сердцевине Дремучего Леса, где время текло, как смола, бессмертное и равнодушное существо, кажется, впервые за всю нескончаемую вечность…
Тихо-тихо усмехнулось.
Потому что даже в самой старой, самой скучной книге мироздания может появиться новый, невероятно яркий и слегка безумный соавтор. И от этого становится… не скучно.