Шаман

     Дым над стойбищем стелился по земле, цепляясь за мокрые от росы травы. Он был густой, сладковатый и горький одновременно — пахло сушёным багульником, можжевельником и чем-то древним, чего не назвать. Этот дым был дорогой, указателем.
     В центре, у потухшего ночного костра, сидел Амыр. Не старый ещё мужчина, лет пятидесяти, с лицом, изрезанным морщинами-тропинками. На нём был потёртый полушубок, а в руках он держал бубен. Не музейный экспонат с ровными шкурками и яркой росписью, а живую, потрёпанную вещь. Деревянный обод почернел от времени и рукопожатий, на шкуре оленя проступали следы починок, а рисунки — олени, солнце, спирали — стёрлись, будто ушли внутрь дерева.

     Его не звали шаманом. Про него говорили "Амыр-ага, который знает". Тот, кто знает травы, кто умеет выследить любого зверя по сломанной травинке, кто может рассказать, какой будет зима, глядя на полёт журавлей. И к кому приходили, когда болело не тело, а что-то глубже. Когда терялась удача, ссорилась семья, или душа, как загнанный олень, металась в клетке из страха и тоски.

     Сегодня пришла Нюргуяна. Молодая женщина, глаза красные от бессонных ночей. Её маленький сын не болел, нет. Он просто угасал, будто свеча на ветру. Перестал смеяться, смотреть в окно на собак, отворачивался от еды. Врачи в посёлке разводили руками: анализы в норме. «Нервное», — говорили. Но Нюргуяна чувствовала другое. Она чувствовала, как часть его души ускользает куда-то, будто испуганный мышонок.
     Амыр молча кивнул, глядя куда-то поверх её головы. Не на неё, а на тонкую, невидимую нить, тянущуюся от женщины в серую мглу утра. Он долго собирался. Не спеша развёл маленький костерок из сухих веток карликовой берёзы, бросил в чашку с тлеющими углями щепотку трав. Дым сменил запах — стал резким, очищающим.
     Потом взял в руки бубен. Не сразу ударил в него. Сначала просто держал, закрыв глаза, шепча что-то беззвучное. Будто настраивал не инструмент, а самого себя — как струну. Воздух вокруг словно сгустился. Птицы за околицей смолкли.
     Первый удар был тихим, глухим, будто из-под земли. Второй — увереннее. И вот зазвучал ритм. Не песня, а сердцебиение самой земли. Неровное, живое. Тук-тук-та-та-тук. Амыр не пел, он говорил с кем-то, его голос то взмывал пронзительным, гортанным зовом, то опускался до густого бормотания.
     Он встал и начал двигаться. Это не был танец в обычном смысле. Это было путешествие. Короткие, шаркающие шаги, повороты на месте, пристальный взгляд в пустоту. Он то клонился к земле, будто прислушиваясь, то вздымал бубен к небу, отбивая частую, тревожную дробь. Его лицо преображалось. То становилось испуганным и детским, то суровым и властным. Он говорил разными голосами.
     — Дух старой лиственницы на перевале жалуется, — хрипел он одним голосом. — На стволе его вырезали имя и забыли.
     — Девочка-речка зябнет, — тонким голосом женщины звучало из его губ. — В неё бросают железные банки, и они режут её дно.
     Нюргуяна, затаив дыхание, смотрела, как по его лицу текут слёзы или пот, она не могла разобрать. Она знала и ту лиственницу, и ту речку. И вспоминала, как год назад они с мужем оставили там свои имена на коре, смеясь. А сын потом выбросил в ручей пустую банку из-под газировки.

     Амыр бил в бубен яростнее, кружась на месте. Казалось, он спорит, договаривается, ищет.
     — Он здесь, — вдруг сказал он своим обычным, уставшим голосом и остановился. Его взгляд упал на Нюргуяну. — Его испуг зацепился за колючий куст у той речки. Маленький кусочек души. Он не мог убежать дальше один. Нужно вернуться и освободить его.
     Он опустился на колени, тяжело дыша. Бубен тихо загудел, положенный на землю. Дым рассеялся. Амыр выглядел опустошенным, будто прошагал десятки километров по бездорожью.
     — Иди туда на рассвете, — сказал он, не глядя на неё. — Возьми молока и красной ленты. Поблагодари речку, попроси прощения у дерева. Развяжи лентой ту колючку, на которую он, бежав, наткнулся. И позови его домой. Только ты. Мать.

     Нюргуяна ушла, неся в груди не надежду даже, а странную, ясную решимость. А Амыр еще долго сидел у остывающего костра. Шаман? Нет. Он был лишь проводником. Мостом между миром, где болеют непонятно чем, и миром, где у всего — у камня, у реки, у страха — есть причина и имя. Он был тем, кто помнит язык, на котором мир говорит с человеком. Язык, который забыли все остальные.
     На следующее утро Нюргуяна сделала, как велел Амыр. А через два дня её сын впервые за месяц попросил есть. И посмотрел на пролетавших за окном гусей долгим, живым взглядом.

     Амыр же, встретив ее в стойбище, лишь кивнул, как будто ничего и не произошло. Он просто знал. Как знает лесная тропа, куда она ведёт. И в этом знании была его тихая, изнурительная и одинокая сила...