Гав

Солнце медленно ползло по майскому небу, превращая асфальт во дворе в мягкую, липкую жвачку. Воздух дрожал от предвкушения лета и звонкого птичьего гомона, который тут же заглушался ритмичным уличным концертом.
— Гав! — раздалось из-под ржавой лавочки, где в прохладной тени лежала, раскинувшись, огромная лохматая дворняга без имени. Шерсть её, когда-то, возможно, имевшая цвет, теперь представляла собой подвижный архив городской пыли, палых листьев и таинственных блёсток, а в спутанных колтунах красовались репейники. Она гавкнула не для кого-то, а просто так — чтобы мир знал о её существовании.
— Гав! — тут же, словно эхо, но на две октавы выше, отозвалось звонким, почти игривым лаем прямо у неё над ухом.
Дворняга лениво приоткрыла один глаз. Перед ней, подобно пушистому облаку, взбитому на солнце, сидела Зефирка, болонка цвета сгущённого молока. Её бантик был ярок и безнадёжно чист.
— Гав-гав? — спросила дворняга, приподнимая голову и щуря один глаз. «Чего уставилась, пушистый комок?»
— Гав! Гав-гав-гав! — весело откликнулась Зефирка, виляя воображаемым хвостом. «Привет, соседям! Как погодка? Не жарко? Я вот солнышко принимаю, витамин D вырабатываю!»
Дворняга фыркнула, отчего с её бока слетела пара мух.
— Гав, рр-гав, гав-гав-гав-гав! — последовал протяжный, полный житейской мудрости ответ. «Погодка?.. Паршиво, болончик, паршиво! Погодка чешется. Постоянно и везде. Особенно за ухом и под левой лопаткой. Эти мелкие кровопийцы, будь они трижды неладны, мне уже сны сниться начались в рифму: блоха-мочало-начало!» Она с азартом принялась чесать задней лапой за ухом, производя звук, похожий на скрежет затупившейся пилы.
— Га-ав… — Зефирка вздохнула, и в её вздохе зазвучала неподдельная тоска. «Зато ты… на свободе. Весь мир перед тобой. А мне — квартира да ошейник».
— ГАВ! Гав-гав-гав, гав, гав, ррр-гав!!! — Дворняга внезапно вскочила, и с её языка полилась такая отборная, многоэтажная собачья ругань, что даже воробьи на ближайшем клёне притихли. Она обрушила её на весь белый свет: на внезапно загудевший мусоровоз, на мальчишку с мороженым, на слишком шумную ворону. «Свобода?! Да это кабала! Это пятиразовый голод! Это холод, когда дождь промочит тебя до последней, извини за выражение, подшёрстки! Это каждый второй двуногий, считающий своим долгом либо пнуть, либо орать «Кыш, бродячая!» И никакой социальной защиты, Зефирка, никакой пенсии по блошиности!»
— Тяв-тяв, тяв… — мягко, почти матерински, произнесла Зефирка. «Успокойся, родная. Дыши. Вдох-выдох. Представь поле с куропатками…»
Дворняга, тяжело дыша, улеглась обратно.
— Гав… гав, гав… — она говорила уже без злости, с горькой усталостью. «Постоянный поиск. Вечный холодок в желудке. И эта унизительная надежда у пельменной… А ты? Ты хоть раз настоящий, дикий, звенящий в ушах голод испытывала?»
Зефирка на мгновение задумалась.
— Гав-гав! Гав-гав-гав-гав-гав! — её ответ прозвучал с внезапным жаром. «А ты хоть раз была жертвой парикмахерского произвола? Ты знаешь, что такое стрижка «подо льва»? Это когда тебя, гордую собаку, делают похожей на больную крысу. Когда тебе бантики вяжут без твоего согласия? Когда натирают лаком для блеска шерсти со вкусом малины, от которого потом тошнит? Педикюр с лаком. Лаком! Ты когда-нибудь видела себя с розовыми когтями, а?!»
Она помолчала, переводя дух, и добавила трагическим шёпотом:
— Гав… «А клизма…»
Дворняга подняла голову, в её глазах мелькнуло что-то среднее между ужасом и любопытством.
— Гав-гав! Чё-чё-чё? — в этот момент в их уединённый уголок впорхнул, словно маленький, серо-стальной торнадо, йоркширский терьер по имени Граф. Его длинная шёрстка была собрана в смешной хвостик на макушке, украшенный голубой резиночкой. «Братья по блохам! Сестры по ошейникам! Какие распри в столь прекрасный день?»
Дворняга бросила на него усталый взгляд.
— Грр… гав. — «Ещё один диванный десант. Весь в бантиках… Привет, Графюша. Ошейник не жмёт?»
— Гав! — обиделся Граф. «Я не диванный, я — охотник! У меня в роду были крысоловы!»
— Гав! — оживилась Зефирка. «О, Граф! Привет! Как твой маникюр?»
— Гав-гав! — проигнорировал вопрос йорк, вертясь на месте. «Я слышал тут крамолу про свободу и педикюр. Знаете, что объединяет всех настоящих псов? Инстинкт! Давайте-ка его разбудим! Побежим котов гонять? У соседского гаража целая банда тусуется!» — предложил йорк, весело подпрыгивая.
Идея, как искра, проскочила между тремя совершенно разными сердцами.
— Гав! — с азартом согласилась Зефирка, забыв на миг о бальзамах для шерсти и в душе мечтая хоть раз в жизни погнаться за кем-то без одёргивающего окрика «Зефирка, фу! К ноге!» «Да! Отличная идея! Наконец-то что-то настоящее!»
Дворняга медленно поднялась, потянулась, громко хрустнув позвонками.
— Гав, гав. — Она облизнулась. «Вам, бездельникам, только бы побеситься. Настоящая собачья работа — это поиск пропитания. Побежали лучше на помойку за углом. Там, говорят, объедки от праздника были — холодец славный остался».
Зефирка поморщилась.
— Фу… Тяв. — «На помойке? Там же грязь, микробы, посторонние… запахи. Меня потом розовой глиной оттирать будут».
— Гав-гав-гав! — Граф запрыгал. «Можно и на помойку! Там крыс гонять можно! Большие, жирные, боевые!» — глаза Графа загорелись азартом. — «Это вам не бантик на хвосте ловить! Это настоящая охота! Можно и погонять их, и помойку облагородить. Два в одном!»
Три собаки — большая, лохматая и практичная, маленькая, пушистая и романтичная, и крошечный, задорный «охотник» — уже готовы были сорваться с места, решая, куда же бежать сначала. Их спор, весёлый и азартный, разрывал послеобеденную сонную тишину двора.
И тут, с верхней ветки старого клёна, раздалось длительное, полное непередаваемого презрения и житейской умудрённости:
— Мяяяу-у-у-у…
Сверху, из зелёной гущи, на них смотрел Василий Фёдорович Мурлыкин, кот с философским складом ума. Его шерсть переливалась на солнце, а взгляд был тяжёл и спокоен.
— Мяу. — «А ну-ка, тише вы, трещотки блохастые! Разойдись, шумная ты ватага. Не видите, что ли — порядочные существа отдыхают. Солнце, воздух, сон… А вы тут со своим инфантильным «гав-гав». Совсем культуры общения нет».
Наступила секунда ошеломлённой тишины. А потом взорвалось.
— ГАВ-ГАВ-ГАВ-ГАВ-ГАВ-ГАВ-ГАВ!!!
— ТЯВ-ТЯВ-ТЯВ-ТЯВ!
— Гав-гав-гав-гав!
Единым, яростным, сметающим всё на своём пути хором обрушились на кота-философа собачья ненависть, обида и, будем честны, зависть к его невозмутимому покою. Они лаяли, подпрыгивали, Граф даже сделал выпад в сторону дерева, но, вспомнив о законе всемирного тяготения, отступил.
Василий Фёдорович лишь брезгливо прикрыл глаза, сделал вид, что поправляет лапой усы, и отвернулся, демонстрируя всем видом полное и абсолютное превосходство. Война миров была проиграна, даже не начавшись. Но зато, на какой-то момент, Дворняга, Зефирка и Граф стали по-настоящему одной стаей.
А Василий Фёдорович лишь сладко потянулся, зная, что настоящая мудрость — в умении наблюдать за суетой с безопасной высоты.