Вечность одного мгновения

В высокогорном городе Мору, где воздух всегда был разреженным и холодным, жил мой дядя, Элиор Ванес. Говорили, что он не умер, а просто перестал быть заметным, —растворился в геометрии своего дома, стоявшего на краю обрыва, над бескрайним морем облаков. Когда мне передали пожелтевший конверт с его печатью — восковой каплей, в которой застыла муха, — я не испытал любопытства. Скорее, тяжелую, усыпляющую покорность, какую испытывают узники, идущие на последний допрос.

В конверте лежал пергамент и ключ, тяжелый, словно отлитый из свинца. На пергаменте было лишь одно предложение: «Приди и узнай, почему мы никогда не живем здесь, а только там — потом».

Я был архитектором по профессии, человеком, привыкшим иметь дело с линиями, несущими нагрузку, и пространством, которое имеет смысл. Но после смерти жены, года три назад, мои проекты стали все более абстрактными, здания не имели входов, а лестницы вели в никуда. Я чувствовал, что сам превращаюсь в чертеж неназначенного здания. Поэтому, когда осенняя буря ударила в окна моей квартиры в столице, я собрал чемодан и сел в поезд, идущий в горы.

Мор встретил меня сыростью и запахом опавших листьев. Улицы здесь были лабиринтом, спроектированным, казалось, человеком, ненавидящим прямые углы. Дом дяди стоял в самом конце улицы Склепова, названной так в честь первого строителя, а не в честь погребальных ритуалов. Это было кубическое строение из темного базальта, без окон, только с узкой дверью, которая казалась не входом, а разрезом на каменной шкуре.

Ключ повернулся, дверь отворилась, и я вошел в полумрак. Внутри царила странная атмосфера. В огромном зале, единственном помещении первого этажа, посреди пустого пола стоял стул. И на стуле — человек. Я узнал Элиора, хотя с момента нашей последней встречи прошло пятнадцать лет. Он не постарел. Он сидел, опустив руки на колени, и смотрел в стену напротив, где ничего не было.

— Ты опоздал, — сказал он, не оборачиваясь. — Я ждал тебя вчера. Или завтра. Точно не помню.

— Поезд опоздал, — ответил я, чувствуя нелепость своих слов в этом пространстве, лишенном времени.

— Поездов нет, — Элиор повернулся. — Есть только перемещение материи в пространстве, которое мы ошибочно называем путешествием. Садись.

Вокруг не было другой мебели. Я сел на холодный пол, скрестив ноги. Элиор смотрел на меня с легкой усмешкой, словно наблюдая за странным животным.

— Ты спрашиваешь себя, что это значит — «никогда не живем здесь, а только там — потом»? — он кивнул на стену. — Это ошибка грамматики. Мы думаем, что жизнь — это линия, у которой есть начало, середина и конец. Но линия — это обман. Есть только точки. Бесконечное количество точек, которые мы, по своей слепоте, нанизываем на нить памяти, создавая иллюзию ожерелья.

Я вспомнил свои чертежи, свои бесконечные коридоры.
— Ты говоришь о времени как о конструкции.

— Я говорю о времени как о паразите, — тихо произнес Элиор. — Ты чувствуешь их?

— Кого?

— Пожирателей. Ты думал, что стареешь? Что твоя кожа морщится, а суставы скрипят от многих лет прожитых после смерти жены? Нет, милый мой. Тебя едят.

Он встал.

— Иди сюда, — он подвел меня к стене. — Смотри.

Сначала я видел лишь шершавый темный камень. Но постепенно, по мере того как мои глаза привыкали к тусклому свету, я начал различать контуры. Стена не была сплошной. В ней были углубления, ниши, но такие странные, казалось, они высечены не внутрь, а наружу, в другое измерение. В этих нишах копошились существа.

Они были маленькими, размером с кошку, но без шерсти. Их тела были бледными и раздутыми, как пузыри, наполненные газом. У них не было лиц, только рты, круглые и беззубые, похожие на присоски, и тысячи крошечных лапок, которыми они цеплялись за ткань реальности. Они дергались, втягивая что-то из воздуха, из самой пустоты зала.

— Что это? — спросил я дрогнувшим голосом.

— Это То, — сказал Элиор. — То, что мы называем надеждой, ожиданием, мечтой о будущем. Именно это их кормит. Каждый раз, когда ты говоришь «я буду счастлив», когда ты ждешь завтрашнего дня, когда ты тоскуешь по тому, что еще не случилось, — ты выделяешь этот тонкий ментальный секрет. И они пьют его. Они высасывают из тебя настоящее, превращая твою жизнь в сухую пустышку.

Я смотрел на эти мерзкие, дергающиеся шарики и чувствовал физическое отвращение, смешанное с ужасом. Я вспомнил все годы, проведенные в ожидании... чего? Вспомнил, как сидел у окна, ожидая, что боль утихнет. Как ждал вдохновения. Как ждал вечерней почты. Вся моя жизнь после утраты превратилась в огромное ожидание, и теперь я видел, куда уходила эта энергия. Она кормила этот рой.

— Они здешние? — спросил я шепотом.

— Они везде, — ответил дядя. — Они обитают в зазорах между секундами. Раньше люди знали о них. На Востоке их называли «Мара», обольститель. Здесь, в горах, мы звали их «Ненасытные». Но современный человек придумал для них красивые имена: «перспектива», «план», «цель». Он строит для них хитроумные ловушки — графики, расписания, календари, — лишь бы они могли питаться регулярными порциями его тревоги.

Он подошел к одному из существ, сидевшему ближе всех к краю ниши. Существо зашипело и попыталось спрятаться, но Элиор коснулся его пальцем. Сухой треск, и существо лопнуло, превратившись в облако серой пыли.

— Смотри, — сказал Элиор. — Это время. То самое время, которое оно украло у тебя. Но теперь оно мертво. Его нельзя вернуть в поток. Оно рассыпалось в прах, потому что без наблюдателя время не существует. Есть только «сейчас». Только эта точка.

— Ты вызвал меня сюда, чтобы я убил их? — спросил я, внезапно чувствуя прилив ненависти к этим пузырям. Они были виноваты в том, что я стал призраком в собственной жизни.

— Я вызвал тебя, чтобы показать тебе выход, — Элиор повернулся ко мне, и его лицо стало совершенно строгим. — Убивать их бесполезно. Пока ты ждешь чего-то, даже если ты ждешь избавления от них, — ты рождаешь новых. Это бесконечная бойня. Нужно другое.

— Что?

Он сел обратно на свой стул в центре зала.

— Ты знаешь притчу о вратах, которые никогда не открываются? — спросил он.

Я кивнул. Это была старая история, кочевавшая из книги в книгу. Человек подходит к закону, а привратник не пускает. Человек ждет всю жизнь и только перед смертью узнает, что врата предназначены только для него.

— Ты понимаешь, в чем ошибка того человека? — Элиор присвистнул. — Все думают, что трагедия в том, что он не вошел. Но трагедия в том, что он ждал. Если бы он не ждал разрешения, он бы прошел. Врата были открыты. Точнее, врат не было вовсе. Там, где мы видим преграду, стоит только наш страх перед будущим и наша надежда на то, что это будущее будет лучше. Привратник — это лишь порождение его собственного ожидания. Если бы он перестал хотеть войти и просто вошел бы, привратник исчез бы. Никакая сила не может противостоять тому, кто не ожидает сопротивления.

— Но он не мог войти, — возразил я. — Там был привратник.

— Привратник был лишь фантомом его собственного сомнения, — отрезал Элиор. — Смотри на эти существа. Они питаются твоим «после». Если у тебя нет «после», если для тебя существует только то, что есть в эту микросекунду, — им нечем дышать. Они умирают. Но не от твоей руки, а от голода.

Он встал и подошел ко мне вплотную.

— Ты пришел сюда с вопросом «зачем?». Ты хочешь знать смысл. Ты хочешь знать, почему я не умер. Вот секрет. Я перестал быть субъектом, который ждет объекта. Я стал самим наблюдением. Я смотрю на стену, и в этом взгляде — вся вселенная. У меня больше нет желаний. А значит, у меня больше нет границ.

— Ты хочешь, чтобы я стал... как ты? — спросил я, чувствуя страх. Это был не страх смерти, это был страх жизни, лишенной вектора. Страх стать точкой.

— Я хочу, чтобы ты перестал быть едой, — спокойно сказал он. — Ты архитектор. Ты строишь города будущего. Но это лишь грандиозные кладбища для времени. Твои дома не живут, потому что они созданы для того, чтобы в них зажили через год, через десять. А настоящая вещь существует только сейчас. Камень, который лежит здесь, под ногами. Он не ждет, пока на него наступят. Он просто есть.

Внезапно в зале стало темно. Не как ночью, а как при абсолютной слепоте. Пузыри в стенах завизжали, звук был резким и скребущим, словно алмазом по стеклу.

— Они чувствуют, что я тебя учу, — голос Элиора звучал откуда-то сверху. — Они голодны. Они пытаются напугать тебя, заставить желать света. Не поддавайся. Желание света — это тоже ожидание.

Я замер. Темнота была очень плотной. Я почувствовал, как телу пробежали мурашки. Мозг закричал: «Где выход? Когда это кончится? Я хочу видеть!»

— Это они говорят твоим голосом, — донесся шепот Элиора. — Это Тот, кто хочет есть. Не давай ему.

Я попытался успокоиться. Я вспомнил момент, когда увидел мертвую муху в восковой печати. Я попытался стать этой мухой. Я перестал искать глаза в темноте. Перестал ждать, что Элиор снова заговорит.

Я просто почувствовал свое дыхание. Вдох. Выдох. Вдох. Это была единственная реальность. В этом ритме не было места для страха, потому что страх всегда о чем-то, что будет потом. А здесь не было потом.

И тогда свет вспыхнул. Но это был не свет лампы или солнца. Это был свет, исходящий от самих вещей. Стена светилась. Пузыри исчезли. Исчезла и сама стена. Передо мной открылся вид на горы, но такие, каких я никогда не видел. Они были прозрачными, сделанными из чистого света, и сквозь них текли реки времени, но не вперед, а во всех направлениях сразу.

В центре этого зала, где секунду назад сидел Элиор, ничего не было.

— Элиор? — позвал я.

Я чувствовал, что он здесь. Он не исчез, он просто перестал выделять себя из окружающего.

И я мог остаться здесь. Перестать быть «собой» и стать всем.

Я сделал шаг к выходу. Но дверь исчезла. На ее месте было лишь пространство, полное возможностей.

— Входишь? — раздался голос не извне, а изнутри, из моей собственной груди. Это был мой голос, но в нем была мудрость Элиора.

Я понял, что дверь никуда не вела. Просто «там» не существовало. Было только «здесь». И страх, который я чувствовал минуту назад, оказался не более чем фокусом, ловушкой, в которой я сам себя удерживал на поводке.

Я сел на пол и закрыл глаза. И впервые за много лет я ни о чем не спросил. Я просто сидел. И была только вечность одного мгновения, бесконечно длящегося, словно капля дождя, не успевшая упасть на землю, и застывшая в невесомости.