Оконченный роман

Гул пятого цеха был всепоглощающим. Он не просто заполнял пространство, он становился кожей. Огромные фюзеляжи будущих машин покоились на стапелях, похожие на скелеты доисторических китов, выброшенных на берег индустриальной эпохи.
Она работала на контроле ОТК. Ее звали Леночка, но про себя он называл ее только «Мисюсь» — за ту же хрупкость, за тонкие запястья, которые казались совершенно неуместными рядом с тяжелыми заклепочными молотками и масляным блеском дюраля.
— Леночка, — окликал он ее, когда обеденный перерыв разрезал смену пополам.
Она оборачивалась, поправляя выбившуюся из-под косынки прядь, и в ее глазах, уставших от поиска микротрещин, вдруг вспыхивал свет той, другой жизни. Жизни, где нет графиков сдачи и запаха авиационного керосина.
— Опять вы со своими чертежами, — улыбалась она, и в этом «вы» было больше нежности, чем в самом пылком признании.
Вечерами они шли через проходную. Завод за спиной дышал тяжело и размеренно. Город кутался в сиреневые сумерки, и силуэты подъемных кранов казались застывшими жирафами. Он рассказывал ей о Париже, которого никогда не видел, о мелодиях, которые слышны только в шорохе дождя по металлу. Она слушала, прижавшись плечом к его рабочему ватнику, и казалось, что этот огромный авиазавод — лишь декорация к их несмелому роману.
Но наступила осень. Заказы сократились, цеха опустели, покрываясь тонкой пылью забвения. Однажды утром он не встретил ее у контрольного пункта.
— Уволилась, — бросил мастер, не поднимая глаз от накладной. — Уехала к тетке в Воронеж.
Он долго стоял у пустого стапеля, где еще вчера она ставила свою печать на холодный борт самолета. Тишина цеха давила сильнее, чем прежний гул. В этой пустоте, среди железа и бетона, его голос прозвучал почти шепотом, теряясь в бесконечных сводах:
- Зачем? Где ты?
И только эхо, отразившись от крыла не взлетевшего лайнера, ответило ему коротким металлическим звоном.