Арбитр и Епископ

Вечер в Лиссабоне пах жареными сардинами и солью. В маленьком кабаке в районе Алфама, где стены впитали сто лет фаду, за угловым столом сидели двое.
Перед Арбитром лежало машете — крохотная гитара с острова Мадейра. Её стальные струны тускло блестели, как чешуя той самой рыбы из суры «Аль-Ваки’а», разделившей мир на части. Арбитр был человеком строгим: его жизнь состояла из правил, как Мишлей 6:34. Он знал, что такое ярость «гавера» и что за грехи нельзя откупиться никаким «шохадом».
— Посмотри на этот инструмент, — сказал Арбитр, коснувшись машете. — Он мал, но его голос пронзителен. Он как совесть: его не заглушить барабанами.
Напротив сидел Епископ. На нем не было сутаны, только тяжелый кожаный пояс. Этот пояс был необычным — грубая, седая кожа казалась древнее самого Лиссабона. Епископ верил, что это наследие Акедат Ицхак, та самая кожа овна, что когда-то опоясывала пророка Элияу.
— Ты судишь по закону, друг мой, — мягко ответил Епископ, поглаживая ремень. — Но посмотри вверх.
На старой балке под потолком сидел филин. Его огромные глаза были неподвижны, как линзы телескопа. Птица медленно повернула голову на 180 градусов, глядя на них сверху вниз.
— Он видит нас днём так же ясно, как ночью, — продолжал Епископ. — И он не выбирает сторону. Для него нет «правого потока» или «левого», пока он не начнет охоту. Он — тишина. Его полет бесшумен из-за бахромы на крыльях. Он — милосердие, которое приходит незамеченным.
Арбитр взял машете и извлек резкий, металлический звук.
— Мир разделен, Епископ. В 35-м стихе сказано: «Не примет он никакого выкупа». Справедливость — это прямая линия.
— А фаду — это кривая линия, — улыбнулся Епископ, указывая на соседа, настраивающего португальскую гитару с завитком-улиткой. — Лиссабонская гитара плачет о том, что нельзя исправить. Коимбрская — о том, что нельзя вернуть. Но обе они звучат под одной крышей.
В этот момент филин на балке бесшумно расправил крылья. Не было слышно ни взмаха, ни шороха перьев — только мягкий поток воздуха коснулся лиц сидящих. Птица вылетела в открытое окно, навстречу сумеркам, где свет и тень еще не разделились на «до» и «после».
Арбитр убрал машете в чехол. Епископ поправил пояс. Они вышли на брусчатку, зная: завтра один будет судить, а другой — прощать. Но сегодня они оба были просто людьми, слушающими тишину совиного крыла.