Глава 4. самбо

Боль жила в затылке пульсирующей гематомой, в сведенной челюсти, в каждой мышце, помнившей удары. Сознание возвращалось волнами. С каждой волной Алексей понимал, где он, все четче.

Он лежал на бетоне лицом вниз. Воздух пах ржавчиной, перегаром, жареным жиром и немытым телом — густая, почти осязаемая вонь. Гул. Непрерывный, многослойный: сотни голосов, лязг металла, грубый смех, проклятия, удары. Где-то в отдалении ревела толпа — звериный, низкий рев.

Он осторожно приоткрыл один глаз.

Прутья. Толстые, ржавые, в сантиметре от носа. За ними — мир.

Сначала он видел только ноги. Босые, грязные, в обмотках, в рваных берцах. Они мелькали, проходя мимо клетки. Потом взгляд поднялся выше, и сознание, несмотря на боль, попыталось осмыслить увиденное.

Это не была станция. Это был город, выросший в каменной утробе метро. Огромный зал простирался вдаль и вверх, забитый до отказа жизнью — уродливой, кипучей, жестокой.

Повсюду горели костры в бочках, чадили печки, коптили факелы, вбитые в трещины стен. Дым стелился под сводами, создавая свой смог. Пространство поделили на сотни лагерей: кто на голом бетоне, кто на нарах из обломков вагонов, кто на деревянных галереях, прилепленных к стенам, как ласточкины гнезда.

И люди. Сотни. Алексей никогда не видел столько в одном месте. Бандиты — от тощих шестерок в рванье, греющихся у чужих костров, до настоящих асов в добротной экипировке, с ухоженным оружием. Они ели прямо с ножей, играли в кости на брезенте, дрались стенка на стенку просто для разминки. Проигравшего тут же волокли прочь — возможно, на ту самую «арену», рев которой то нарастал, то стихал.

С.А.М.Б.О. Структура Активного Массового Бандитизма Орловских. Не хаос — своя жестокая иерархия, свой порядок в безумии.

Он видел оружейников — людей с безумными глазами, собиравших из хлама причудливые гибриды стволов и труб. Видел инженеров: у дальнего тупика, при свете ацетиленовых горелок, группа в промасленных робах с ловкостью хирургов копошилась вокруг остовов дрезин — варили бронеплиты, чинили двигатели. Искры от болгарок сыпались звездным дождем. Это было производство.

Видел торговцев: на разложенных одеялах груды патронов всех калибров, самодельные гранаты, клинки, лекарства, самогон. Торг шел бойко, с матерной бранью и угрозами. Видел гладиаторов — огромных, в шрамах громил, которых обходили стороной.

Над всем царил дух примитивной, абсолютной свободы. Закон здесь был один: сила. Слабый — ресурс. И он, Алексей, лежащий в клетке у всех на виду, был самым очевидным ресурсом
К решетке подошли двое. Он узнал их. Тот, с обожженным лицом — предводитель. И вертлявый, с глазами-буравчиками.

— О, глянь-ка, очнулся, — сипло сказал Ожог, плюнув сквозь прутья. Слюна брызнула на щеку, Алексей не дрогнул. — Живой. Целый. Хорошо.

Вертлявый хихикнул:

— На арену сдадим? Новенький всегда азартно бьется. Пока не поймет, как устроено.

— Или на запчасти, — равнодушно заметил Ожог, водя взглядом по Алексею, будто оценивая тушу. — На Чистых прудах спрос на органы есть. За полмешка патронов отдадут.

— Решим завтра, — отмахнулся вертлявый. — Сейчас Орла нет, на разборке у своих на Кольцевой. Не до тебя, ходок. Поспи. Завтра судьба решится.

Они ушли, смешавшись с толпой. Слова «арена», «органы», «запчасти» висели в воздухе клетки — ядовитые, неумолимые. Страх сковал холодом. Но под ним, глубже, зашевелилось другое. Ярость. Чистая, животная, направленная.

Он не умрет здесь. Не станет развлечением или набором деталей.

Он сел, прислонившись спиной к холодной стене. Клетка крошечная, решетка приварена намертво. Бежать нужно было сквозь них — сквозь весь этот кишащий муравейник.

Алексей начал наблюдать. Притворился полумертвым, но глаза, прищуренные, сканировали округу с методичностью автоматчика на посту. Он искал слабину, ритм, закономерности в кажущемся хаосе.

Часовых у клетки не было. Зачем? Куда он денется? Но мимо проходили патрули — бандиты постарше, с нашивками. Обходили зал по кругу, лениво, но глаза внимательные. Раз в двадцать-тридцать минут.

Основной поток людей двигался в две стороны: глубже в станцию, к «арене», и обратно — к головной части зала, где, судя по скоплению дрезин и охране, был выход в тоннели.

Туда. Ему нужно туда.

Он заметил: один из патрулей, пройдя мимо, задержался у соседнего лагеря, где жарили на костре тушу. Короткий спор — патрульный забрал лучший кусок и пошел дальше, жуя. Беспечность. Они чувствовали себя здесь полными хозяевами. Это была их крепость.

Время текло. Активность начала спадать. Кое-где бандиты заваливались спать. Рев с арены стих, сменился гулом расходящейся толпы. Патруль прошел в последний раз, сменился. Новые двое выглядели еще соннее.

Сейчас.

Пальцы нащупали в подкладке робы то, что не отобрали при обыске. Маленький, твердый предмет, который он всегда прятал на удачу. Довоенная отвертка-звездочка с магнитом на рукоятке — память об отце. Не оружие, инструмент.

Он подполз к замку. Примитивная щеколда, приваренная снаружи, держалась на мощном, но простом болте. Замка не было. Наглость. Кто посмеет открыть?

Алексей просунул руку между прутьев — не дотянуться. Снял робу, просунул ее, намотал на руку, создав петлю. Поймал щеколду с третьей попытки. Теперь провернуть болт. Рука затекала, пальцы скользили. Вдохнул, выдохнул, сосредоточился. Звездочка впилась в шлиц. Медленно, миллиметр за миллиметром, болт подался. Ржавчина скрипела. Каждый звук казался громовым.

Снаружи громко засмеялись. Алексей замер. Смех удалился. Он продолжил. Болт открутился. Щеколда с лязгом отпала.

Сердце забилось так, будто хотело вырваться. Он натянул робу, вдохнул вонючий воздух и бесшумно выскользнул из клетки, прикрыв решетку.

Теперь он был частицей в этом людском море. Опустил голову, сгорбил плечи, придал походке ту же развязную усталость, что у сотен окружающих. И пошел. Не побежал — пошел, вливаясь в поток к выходу.

Глаза видели все сразу. Вот двое дерутся из-за фляги, вокруг ставки. Алексей обошел. Вот инженеры закончили сварку на дрезине, один в кожаном фартуке, с лицом в саже, орет на подручного, суя треснувший рессорный лист. Алексей прошел рядом, запах гари и масла ударил в нос.

Мастерские, где точили клинки. Где в чанах варили бурду — то ли еду, то ли самогон. Лазарет — угол, отгороженный тряпьем, где человек с окровавленным животом хрипел, а другой сыпал ему на рану пепел. Весь этот мир жил, производил, потреблял и умирал по своим диким законам.

С каждым шагом к выходу охраны становилось больше. Узкое место перед тоннелем перегородили баррикадой из мешков с песком и ржавых вагонов. За ней — бронированная дрезина, крупнокалиберный пулемет смотрит в зал. У баррикады трое не просто бандитов — профессионалы в касках, с бронежилетами, автоматы на груди. Взгляды медленно ползают по подходящим.

Рядом очередь. Те, кто хочет выйти «на дело», подходят к охраннику, что-то говорят, показывают. Тот кивает или качает головой — пропускают за баррикаду или разворачивают с тумаком.

У Алексея нет ничего. Ни пропуска, ни «дела». Пройти невозможно.

Он замедлил шаг, делая вид, что ищет кого-то в толпе. Мозг лихорадочно работал. Назад? Оттуда, где он пришел, уже доносилось оживление у пустой клетки. Побег обнаружили.

И тогда он увидел ее. Небольшую, почти незаметную дверь в стене слева от баррикады. Техническая. Приоткрыта — оттуда вышел бандит с ящиком патронов к оружейным лоткам. На секунду дверь осталась открытой.

Алексей рванул. Прошмыгнул мимо двух спорщиков, толкнул третьего под ругань, скользнул вдоль стены. Охранник у баррикады что-то крикнул вслед — он уже нырнул в проем, захлопнув дверь.
Узкий, темный служебный коридор. Пахло плесенью и маслом. Впереди шаги, голоса — склад или мастерская. Алексей побежал в другую сторону, вглубь, прочь от выхода, от света, от спасения — но прочь и от погони.

Коридор петлял, разветвлялся. Он бежал на ощупь, спотыкаясь о хлам. Сзади, в отдалении, уже отчетливые крики. Новость о беглеце докатилась. Охота началась.

Он уперся в тупик — старую, массивную дверь с табличкой «Не входить». Приварена. Но внизу, у пола, зияла дыра, куда уходили трубы. Узкая, с острыми краями. По трубам с гулом текла вода.

Не раздумывая, Алексей бросился на пол, начал пролезать. Ржавое железо рвало одежду и кожу — он просочился внутрь и рухнул вниз.

В ледяную, по пояс, зловонную воду коллектора.

Наверху, за дверью, уже грохотали шаги, гремели грубые голоса. Но он был здесь — в кромешной тьме, в ледяной воде, один на один с тишиной, нарушаемой лишь бульканьем стоков.

Погоня искала его в лабиринте каменных стен, не зная, что добыча ускользнула в мокрые, черные недра.

Алексей стоял, вжимаясь в холодную стену, и слушал, как затихают голоса. Вода обжигала холодом, сводила ноги. Зубы начали выбивать дробь, но он не шевелился — только слушал.

Когда шаги стихли совсем, он выдохнул. Пар изо рта уходил в темноту.

Вокруг — ни звука, кроме мерного, глубокого гула текущей где-то воды. Коллектор уходил в обе стороны, и ни та, ни другая не обещали ничего хорошего. Но назад дороги не было.

Он сделал шаг. Вода плеснула. Потом еще один.

В темноту. В холод. В неизвестность.

Но на свободе.