Глава 6. Сезон грибов

Он бежал к огням. Ноги подкашивались, в груди выл свистящий кашель, в ушах все еще стоял тот влажный шелест. Но свет был маяком в этом подземном море, и Алексей плыл к нему, как утопающий.

Огни принадлежали не станции — укрепленному форпосту в расширении тоннеля. Две баррикады из мешков с песком и обломков бетона перекрывали путь. За ними — несколько палаток, ящики, фигура часового.

Алексей вывалился на освещенный пятачок перед первой баррикадой. Свет бил в глаза. Он поднял пустые, грязные руки. Из горла вырвался хрип:

— Люди… Помогите…

Часовой, молодой парень с усталым лицом, в потертой униформе без знаков, резко вскинул автомат:

— Стой! Кто такой?

— С Павелецкой… Беженец… — Алексей опустился на колени. Силы кончились. Он смотрел на этого парня, на его простые ботинки, на дрожащий ствол — и видел не угрозу. Человека. После Скорби, после Орловской это было так важно, что комок подступил к горлу.

— Бандиты… — пробормотал он. — Попал в плен на Орловской. Сбежал через коллекторы.

Парень не опускал оружия, но крикнул за спину:

— Иваныч! Тут один… живой вроде. Говорит, сбежал.

Из-за баррикады вышел второй, постарше, с сединой в щетине. Оглядел Алексея бывалым взглядом:

— Контуженный? Ладно, веди к Старику. Пусть разбирается.

---
Текстильщики оказались крошечным, замкнутым мирком. Небольшой зал с обвалившимся сводом, несколько отгороженных тканью «комнат», пахнущих дымом и тушеной крупой. Люди сновали без суеты — с обреченной, методичной медлительностью. Лица серые, усталые. Никто не улыбался. Но и паники, звериного страха, как на Павелецкой, не было. Рутина выживания, доведенная до автоматизма.

Его привели в «кабинет» начальника — бывшую служебку, заваленную хламом. В центре, за столом из двери на двух козлах, сидел он.

Мужик лет шестидесяти, тучный, с одутловатым лицом. Лицо украшали аккуратные, почти чаплинские усики и старые, круглые, советские очки в роговой оправе, сидевшие криво на мясистом носу. На нем была вытянутая на животе вязаная кофта, когда-то синяя, а ныне серого цвета, и штаны, стянутые веревкой, составленные из заплат — заплаты на заплатах, разного цвета и фактуры. Лысая голова блестела в свете коптилки.

Он не выглядел ни богачом, ни тираном. Последним оборванцем, который по прихоти судьбы оказался здесь главным. И в этой контрастности было что-то неуместное и потому — пугающее.

— А-а, гость, — произнес Старик. Голос мягкий, бархатистый, с хрипотцой. — Присаживайся. Ваня, принеси гостю похлебки. И хлеба. И воды.

Алексей, ошеломленный, опустился на ящик. Ему принесли жестяную миску с дымящейся похлебкой — крупинки крупы и кусочки чего-то, похожего на грибы. Ломоть темного хлеба. Кружку чистой, пахнущей железом воды.

Он ел механически, но с первой ложки тело взбунтовалось, потребовало еще. Ел, стараясь не жадничать, под пристальным, но незлым взглядом Старика.

— С Павелецкой, говоришь? — переспросил тот, когда Алексей замедлил темп. — Хмурое место. Феникс там хозяйничает? Бандитов одних на других меняют. А на Орловскую как занесло?

Алексей, следуя легенде, скупо рассказал о стычке, плене, побеге. Ни слова о ритуале Скорби. Ни слова о тетради. Ни о том, что родилось в той комнате. Это стало его тайным знанием — кинжалом, спрятанным за пазухой.

— Коллекторы — гиблое место, — покачал головой Старик, поправляя очки. — И Скорбь там бродит, и твари разные. Повезло тебе, парень. Оружие потерял?

— Все, — кивнул Алексей, глядя в пустую миску.

— Не беда. — Старик махнул рукой. — Оружие — дело наживное. Голова на плечах да руки целы — вот что главное. У нас народ простой, работящий. Места мало. Лишних ртов… — пауза, взгляд поверх очков, — …не держим. Но раз попал — отдохни пару дней, оклемайся. Потом посмотрим. В дозор возьмем. Или на кухню. Силы есть?

— Есть, — твердо сказал Алексей, хотя тело ныло.

— И славно. Ваня, отведи гостя в общагу, место определи. И одежду подбери. Вид у него — как у затравленного пса.

---
Общага — длинное помещение с двухъярусными нарами. Выдали поношенную, но чистую робу и старые ботинки. Место — верхняя полка в углу. Алексей, чувствуя любопытные и недружелюбные взгляды, молча забрался на нары и лег, укрывшись тонким одеялом.

Физически он был в безопасности. Впервые за долгое время. Но внутренне — скован леденящим напряжением. Старик слишком добр. Слишком рассудителен. В этом мире безоговорочной доброты не бывает. За ней всегда что-то стоит. Контроль? Пушечное мясо? Или что-то еще?

Он закрыл глаза. За веками вставали образы пульсирующих стен, фолликул, костяных выступов. И поверх них — улыбка усатого толстяка в заплатанных штанах и кривых очках. Два лика одного ада. Явный, биологический, чудовищный. И скрытый, человеческий — оттого, возможно, более опасный.

Он уснул тревожным сном, в котором шепот Скорби смешивался с бархатным голосом Старика, приглашающим за стол. А на столе вместо похлебки дымилось черно-бурое, шевелящееся месиво.

---
Проснулся от толчка. Над ним стоял тот самый молодой часовой, Ваня.

— Вставай. Старик зовет. Работу нашел.

Сердце упало. Передышка кончилась. Начиналась цена за миску похлебки и место на нарах.

Он сполз вниз, надел робу, пошел за Ваней, чувствуя, как за спиной смыкается серая, недобрая тишина станции, затерянной на краю метро.

Работа оказалась именно такой — бессмысленной и физической. Разобрать полу заваленный технический отсек на краю перрона, перетаскать десятки ящиков с довоенным хламом: истлевшими бумагами, ржавыми деталями, пустыми банками.

— Место под новый склад, — пояснил Старик, снимая очки и протирая их грязным подолом кофты. — А может, под грибную ферму расширимся. Видал нашу?

Алексей кивнул. Краем глаза заметил ее, когда шел сюда — в соседнем помещении, под синим светом УФ-ламп, густо росли бледные, толстоногие шампиньоны. Еще один источник скудной еды в этом скудном мире.

К удивлению Алексея, Старик не просто наблюдал. Снял заплатанную куртку, остался в растянутой кофте и, кряхтя, взялся за противоположный конец первого ящика:

— Давай, парень, тяни на себя. Старина еще потянет.

Таскали вместе. Старик действительно тянул, но его вклад был символическим. Быстро запыхался, лысина покрылась испариной, большую часть пути Алексей тащил груз практически один, чувствуя, как ноют незажившие мышцы. Но Старик не замолкал. Его бархатный голос тек, как мутный ручей, обтекая Алексея вопросами.

— Страшно в коллекторах было? Темнота, тишина… И ведь не одни там ходят, а? Говорят, следы странные видели. Не крысиные… Слизистые такие.

Алексей, упираясь плечом в ящик, хрипел:

— Темно. Вонь. Шума не слышал.

Коротко. Без деталей.

— А на Орловской… они тебя, поди, не чаем поили? — продолжал Старик, делая вид, что вытирает пот, но глаза за стеклами очков были остры. — Какие разговоры у бандитов вели? Про соседей не слышал? Про тех, кто в гнилых тоннелях обитает… Скорбящих?

Сердце ёкнуло. Алексей нарочно уронил ящик, выигрывая секунду:

— Бандиты про патроны говорили. Про добычу. Никаких скорбящих.

Поднял ящик, пряча лицо.

Старик вздохнул — разочарованно, но не сдался. Весь день прошел в этом тягостном танце: физическая работа для тела Алексея, тонкая пытка — для разума. Старик сыпал намеками, вставлял в речь жутковатые детали: «…а иной раз на стенах, слышал, лица проступают, будто кто-то изнутри глядит…» — и наблюдал за реакцией. Алексей молчал, опускал глаза, делал вид, что слишком устал, чтобы понимать.

К вечеру ящики перетаскали. Пустое помещение зияло, как вырванный зуб. Старик, тяжело дыша, опустился на ящик:

— Ну что ж… справились. Молодец, Алексей. Сила есть, молчать умеешь… ценное качество. — В голосе усталость и что-то еще — не разочарование, переоценка. — Ладно. Раз уж ты у нас ненадолго, покажу, как живем. Чтоб не думал, что в рай попал.

---
Он повел Алексея по станции — не спеша, как хозяин, показывающий свое убогое хозяйство. «Жилая зона» — десяток палаток и лачуг из фанеры и обломков, ютящихся вдоль стены. От людей несло дымом и немытой одеждой. Лица угрюмые, закрытые.

— Постоянных — двадцать пять душ, — кивал Старик то на одного, то на другого. — Семь семей, остальные одиночки. Еще пара беженцев на передержке. Иногда торговцы заглядывают — меняют тряпье на фильтры, лекарства. Живем.

Подвел к бывшей будке охранника у разрушенных турникетов. Внутри тесно. На стеллажах из досок — оружие. На десяток человек, не больше. Несколько потрепанных автоматов, пара тяжелых, ржавых револьверов. И на отдельной полке — три длинные, почти антикварные винтовки с лакированными прикладами. Мосинки.

Алексей смотрел с невольным почтением. Этим штукам лет сто, если не больше. Они брали Берлин, громили врага на полях Великой Отечественной. И теперь, покрытые патиной времени и ржавчиной, стояли здесь, в этой будке, как последний аргумент в мире, где все остальное развалилось.

— Патронов к ним — штук тридцать, — вздохнул Старик. — Бережем для крайнего случая. А вот это… — он с нежностью, почти отеческой, взял со стола короткий, корявый пистолет, — …мое старое добро. ТТ. Тульский, Токарев. Ржавый, страшный, но бьет без промаха. Как и я. — Усмехнулся, усы дрогнули. — Служит верой и правдой. Вот он, наш арсенал. Вся наша сила.

Алексей молча кивал, запоминая каждую деталь: количество, расположение, состояние. Мозг, заточенный на выживание, автоматически составлял карту: двадцать пять ртов, десяток стволов, три винтовки как козырь. И один хитрый, толстый старик с пистолетом, который слишком много спрашивает о Скорби.

— Ну что, осмотрелся? — Старик водворил ТТ на место. — Теперь ты свой. На сегодня свободен. Завтра подумаем, куда пристроить надежнее. Может, в караул. Может, к грибам. А пока отдыхай. Ты заслужил.

Похлопал по плечу — жест тяжеловатый, властный. Развернулся, зашаркал к своему «кабинету», оставив Алексея стоять среди палаток под недобрыми взглядами жителей.

---
Алексей вернулся в барак, залез на верхнюю полку. Физическая усталость накрывала тяжелой волной, но разум был ясен. Передышка? Нет. Проверка. Ловушка, застегнутая на мягкую, бархатную пуговицу. Старик что-то знал. Или подозревал. И теперь Алексей здесь, среди чужих, с оружием, запертым в будке, и с тайной, которую нельзя раскрыть ни за какую похлебку.

Он лежал в темноте и слушал сонное дыхание двадцати пяти душ, за которых этот усатый старик был готов, вероятно, на все. И думал о том, что единственная рабочая винтовка «Мосина» в той будке была молчаливым свидетелем того, как одна империя пала. И глядя в потолок, Алексей задавался вопросом: сколько нужно времени, чтобы пала такая маленькая, хрупкая империя, как Текстильщики?

И не станет ли он сам тем самым тридцатым патроном, который решит ее судьбу?