Глава 7. Viva La Revoluci n!

Несколько дней текли медленно, как густой сироп. Алексей работал. Сначала на грибной ферме — в синем, призрачном свете, где влажный запах плесени въедался в легкие. Потом в дозоре у дальнего завала, стоя с древним, почти не стреляющим карабином, чувствуя на себе недоверчивые взгляды других часовых. Ел скудную похлебку, спал на своей полке, молчал и наблюдал.

Постепенно, сквозь завесу собственной подозрительности, он начал различать грани жизни станции. Видел, как старик-санитар, сутулый и молчаливый, делился своей пайкой с двумя детьми, чьи родители погибли в обвале. Сердце сжалось. Это были не злобные обитатели ловушки. Просто люди. Уставшие, затравленные, но цепляющиеся за свой крошечный мирок с тихим, отчаянным упрямством.

Старик был повсюду. Не командовал — управлял. Тихим словом, кивком, иногда тяжелым, разочарованным взглядом из-под кривых стекол. Знал, у кого болят старые раны, кому не хватило лекарства, чей ребенок кашляет по ночам. Не тиран — патриарх, груз ответственности за двадцать пять душ вогнал ему плечи в сутулый горб. И его болтовня, как понял Алексей, была не допросом. Способом собирать информацию. Каждый новый человек, каждая история, каждый слух — кирпичик в картине мира, от которой зависело, выживут ли они завтра.

Настороженность Алексея не исчезла. Просто сменила мишень. Теперь он боялся не Старика, а того, что его собственное присутствие, его тайна, принесет беду этим людям.

---
Беда пришла не из-за него. По рельсам.

Тревогу забил Ваня, прибежавший с дальнего поста, перемазанный сажей и грязью:

— Старик! С «Революционной»! Дрезина! Человек десять! Ворота ломают!

Тихая рутина станции взорвалась. Не паникой — мрачной, отточенной готовностью. Женщины схватили детей, бросились в глубь станции, к заранее подготовленным нишам. Мужчины, хватаясь за оружие, побежали к баррикадам. На лицах — не страх, только усталая решимость. Они ждали этого.

Старик не закричал. Снял очки, тщательно протер о край кофты, водрузил обратно:

— По местам, как договаривались. Иван, ты на левый фланг, к обвалу. Там выше. Сергей — с винтовкой за ту бетонную глыбу. Остальные — со мной у основной баррикады. — Повернулся к Алексею. В бархатном голосе не вопроса, не просьбы — констатация: — Ты со мной. Автомат с правого стеллажа возьмешь. Патроны экономь.

Арсенал в будке опустел за минуту. Алексей взял указанный автомат — старенький, но смазанный. Вес стали в руках — горькое утешение. Он снова был солдатом. Но теперь знал, за что, возможно, умрет.

---
Станция «Революционная» не стала церемониться. Их дрезина, обшитая рваными листами железа, как броня средневековой колесницы, уперлась в первую баррикаду. Из-за щитов высыпали люди. Не дисциплинированные бойцы Феникса — такие же оборванцы, как защитники Текстильщиков, но с глазами, горящими отчаянием и озлобленной жадностью.

— Старый! — крикнул здоровенный детина с обрезом. — Последний раз спрашиваю по-хорошему! Присоединяетесь? Или выкурим, как крыс?

Старик вышел вперед, не прячась. Заплатанная фигура на фоне баррикады — нелепая и одинокая.

— Говорил уже, Петрович. На вашу революцию не пойдем. У вас порядок — сильный бьет слабого. У нас свои.

— Твои порядки — сдохнуть с голоду в этой дыре! — взревел Петрович. — У нас свод рухнул! Детей кормить нечем! Вы тут одни, как сычи, сидите! Делиться надо!

— Делиться — так всем миром. — Спокойно. — А не так, что вы заберете наше и оставите нас помирать. Уходите.

Ответом был выстрел в воздух. Потом все.

---
Алексей не помнил деталей боя. Помнил грохот, крики, запах пороха и ржавчины. Помнил, как стрелял, целясь в ноги — как учили на Павелецкой, для экономии патронов и снижения эскалации. Помнил, как Старик, кряхтя, но с удивительной ловкостью руководил обороной: «Сергей, бей по дрезине, по колесам! Иван, фланг! Они лезут через обвал!»

Нападавшие были злы и отчаянны, но неорганизованны. Защитники — хладнокровны и знали каждую щель в своих стенах. Бой короткий, яростный, кровопролитный. Когда отстрелялись, у баррикады лежало трое нападавших и двое своих. Воздух звенел от боли и проклятий.

Петрович, раненный в плечо, отползал за исковерканную дрезину:

— Ты… ты всех нас убьешь своей гордостью, старый дурень! Лучше бы под нами были!

— Лучше умереть на своих ногах, чем жить на коленях у таких, как ты. — Тихий, четкий голос. Кофта порвана, щека расцарапана, сочится кровью. — Уходи. И больше не приходи. Иначе в следующий раз… в следующий раз мы не будем стрелять по ногам.

Угроза, произнесенная его бархатным голосом, прозвучала страшнее любого крика. «Революционные» отступили, увозя раненых и убитых.

На станции воцарилась гнетущая тишина — только стоны раненых и приглушенный плач детей. Старик, вдруг согнувшийся еще больше, отдал тихие распоряжения по уходу за ранеными и укреплению баррикад. Потом взглянул на Алексея, стоявшего у стены, чувствуя, как трясутся руки от адреналина.

— Пойдем, — просто сказал Старик. — Дежурить. Вряд ли вернутся сегодня, но… надо.
---
Они заняли пост у самой дальней амбразуры, откуда был виден темный зев тоннеля. Ночь тянулась бесконечно. Сначала молчали. Потом Старик, не глядя на Алексея, заговорил.

— Видал? Голодные, злые, свои же. Революционеры… — Горький смешок. — Революцию они себе в башке устроили. Все отнять, всех подмять. А зачем? Чтобы через месяц так же сдохнуть, но уже с чувством, что кого-то ограбили. Глупость.

Помолчал, глядя в темноту.

— А ты… ты не такой. Не голодный до чужого. Испуганный. От чего-то другого бежишь. Не от бандитов даже. От того, что видел. В тех коллекторах.

Алексей вздрогнул. Не стал отрицать.

— Я… не хотел приносить сюда беду.

— Ты ее и не принес. — Старик махнул рукой. — Эта беда своя, домашняя. А вот та, другая… пострашнее будет. Я знаю, откуда ты выполз. С того ответвления за «Садом». Там нечисто. Я людей туда не посылаю. Но сам ходил. Видел следы. Не людские. И не крысиные. Стены… будто болеют. Пятнами. И воздух — тот самый, сладковатый. «Скорбь». — Произнес без суеверного шепота, как диагноз. — Они тут рядом. Или их творения. И не уйдут. Будут ползти.

Повернулся к Алексею. В тусклом свете глаза за стеклами очков были усталыми до беспредела.

— Вот потому я и болтал с тобой, парень. Не из злого умысла. Мне правда нужна. Страшная правда. Я должен знать. Мы можем отбиться от таких, как Петрович. Можем еще год, может, два протянуть. Но если оттуда, из тьмы, поползет то, о чем шепчутся… нам отсюда уходить надо. Всем. Бросить все. И идти куда-то, где, может, нас и не ждут. Или, где будет еще хуже. Решение за двадцать пять жизней. А ты… ты видел. Ты знаешь. Так говори. Скажи мне, как судье. Стоит ли нам еще держаться за эти стены? Или пора бежать, пока не стало поздно для всех?

Тишина на посту стала звонкой. Алексей смотрел на этого толстого, оборванного старика, который нес на своих плечах целый мир, и видел не врага — такого же, как он сам, загнанного в угол, пытающегося найти хоть какой-то свет в кромешной тьме. Понял: его тайна — уже не его собственность. Приговор, который он должен вынести.

Глубоко вдохнул воздух, все еще пахнущий порохом, и начал говорить. Тихим, ровным голосом рассказал о том, что видел в депо. Не о бандитах — о ритуале. О слиянии тел. О биомассе. О том, как стены стали живыми и начали рожать уродливые зародыши новых существ.

Говорил, а Старик слушал, не перебивая. Лицо становилось каменнее и старше.

Когда Алексей закончил, прошла долгая минута. Где-то далеко капала вода.

— Значит, так, — наконец прошептал Старик. — Значит, это уже не слухи. Это здесь. И растет.

Поднял голову. Во взгляде появилась та самая решимость, что вела его в бою.

— Спасибо, парень. За правду. Горькую, но правду. Теперь я знаю. — Тяжело поднялся. — Отдыхай. Завтра начнем готовиться. Не к обороне. К уходу. А ты… ты свободен. Ты свое дело сделал. Если хочешь — иди с нами. Если нет… — махнул рукой в сторону тоннеля, противоположного тому, откуда пришла «Революционная», — …там, говорят, к Таганке выходит. Твои сталкеры там бывают. Выбирай.

Зашаркал прочь, оставив Алексея одного на посту, на перепутье.

Перед ним лежал выбор: разделить участь этих людей в их бегстве от невидимого ужаса — или снова уйти в одиночку, на поиски своего призрачного шанса у сталкеров.

Оба пути вели в неизвестность.