Дворовые истории

Конец августа стоял ясный и тихий. Солнце еще не пекло, а лишь ласково грело землю, отчего в воздухе стоял густой дух сохнущей травы, пыли и чего-то медового, что несло с полей. Я лежал в своей постели, на высоком матраце, набитом соломой, и сквозь сон чуял, как по избе плывет самый лучший на свете запах – запах бабушкиных блинов.

Нос мой, как верный пес, уловил его первым, и я заворочался. Слышно было, как на кухне бабуля, покряхтывая, ворочает чугунной сковородой, как звякает о край кадушки половник, зачерпывая жидкое, пахучее тесто, и как оно тотчас шипит и шкворчит, вылитое на горячее масло. Ветерок, влетевший в открытое окно, принес с собой запахи двора: прелого сена из сарая, теплой земли и солнца, что уже вовсю золотило крыши. Птицы, давно покормленные, важно расхаживали по двору, переговариваясь на своем языке, и это было верным знаком, что день будет добрый.

Я вскочил с кровати так резво, что старая панцирная сетка подо мной жалобно взвизгнула и подпрыгнула. Босые ноги мои зашлепали по прохладным, крашеным доскам пола.
– Бабушка, бабушка! – крикнул я, влетая на кухню, и тут же уселся за стол, поджав под себя ноги.

А на столе уже все было готово для меня. В маленькой глиняной мисочке, будто самоцвет, алело земляничное варенье, пузатый чайник попыхивал паром, а в белой эмалированной плошке густо белела холодная сметана, только что из погреба. Я окунулся во вкус. Это был мой вкус, вкус моего детства, и ничего слаще его не было на всем белом свете.

– Ах, ты ж мой озорник, – ласково проговорила бабуля, поправляя на голове белый платок. – Тебя иначе как блинами и не добудишься. Митька-то вон давно уж на ногах, с дедом Клавку, корову нашу, в поле погнали.

– А я, бабуля, житель городской, – пробормотал я с набитым ртом. – Спасибо, что даешь мне поспать.

Ведь у меня впереди были дела великие. Мы с Митькой и Катюхой сговорились строить шалаш на старом вязе, что рос за бугром у пруда. То должно было стать наше тайное убежище, наш наблюдательный пункт. А наблюдать мы собирались за врагами. Врагами же нашими были гуси бабы Мани – злой, шипучий и горластый народ. Они, когда их выпускали на выгул, гонялись за нами, вытянув длинные шеи, и больно щипали за голые икры, не давая пройти к речке. И вот мы объявили им войну. Нынче нам предстояло выяснить время и место выпуска наших врагов и придумать, как отстоять свою дорогу к воде.

Чмокнув бабулю в ее теплую, в мелких морщинках щеку, я соскочил со стула. Наскоро побросал в свою холщовую сумку дедов бинокль в потертом кожаном чехле, пару краюх еще теплого хлеба, термос с холодным квасом и помчался в сарай за своим верным «Орлёнком».

Катюха с Митькой уже ждали меня у плетня. Митька, худой, загорелый дочерна, сидел на перекладине, болтая ногами, а Катюха, с двумя тугими косичками, похожими на мышиные хвостики, чертила прутиком на пыльной дороге какие-то замысловатые узоры.

– Митяй, ну ты и шустрый! – сказал я, подъезжая к ним. – И корову отвел, и по хозяйству управился. Мне б твое умение.

– Дело привычное, – махнул рукой Митька. – Зато ты, поди, выспался.

– Сегодня нам предстоит день сложный! – объявил я с важностью, будто полководец перед битвой. – Нам надобно раздобыть доски. А раздобыть их можно только одним способом… у деда Коли, что сарай новый ладит.

Знаете, в чем прелесть детства? В том, что друзья твои всегда с тобой заодно и готовы на любое приключение. Эта готовность к подвигам, это бесстрашие перед миром – вот то, что мы теряем с годами, становясь взрослыми и рассудительными. Я, уже имея своих детей, часто возвращаюсь мыслью в то утро и думаю: куда же делась та смелость, та беззаботная жизнь, где верные друзья и острый ум были готовы к любым затеям? Да, счастлив тот, кто во взрослом теле сохранил в себе задорного ребенка!

Мы залегли в густых зарослях лопуха за огородом деда Коли. Отсюда его двор был виден как на ладони. Вот и сам дед Коля, кряхтя, выводит из конюшни свою гнедую, запрягает ее в телегу. Собирается, стало быть, за сеном на дальний луг. Это был наш час. Как только скрип его телеги затих за поворотом, мы выскользнули из укрытия.

Доски, гладкие, пахнущие свежей смолой, лежали аккуратной стопкой у стены недостроенного сарая. План был прост, как мычание коровы, но требовал от нас ловкости и слаженности.

– Так, слушай мою команду! – зашептал я, чувствуя себя атаманом разбойников. – Я – на стреме. Катюха, ты самая легкая, будешь доски с краю поддевать. А ты, Митяй, как самый сильный, будешь их подхватывать. Тащим по одной, чтоб не шуметь. Главное – быстрота и натиск!

– А ежели дед Коля вернется? – пискнула Катюха, опасливо оглядываясь на дорогу. – Он же нас веником по крапиве погонит…

– Не вернется! – уверенно отрезал Митька. – Он пока до луга доедет, пока накосит, пока обратно… У нас времени – вагон!

Первая доска далась нам с трудом. Она была тяжелая и норовила выскользнуть из рук. Мы, пыхтя и отдуваясь, поволокли ее через огород, стараясь не наступать на грядки с морковью.

– Тише вы, слоны! – шипел я из-за угла. – Всю бабушкину петрушку потоптали!

– Она сама под ноги лезет! – огрызнулся Митька, утирая со лба пот.

Вторую доску мы понесли уже слаженнее. Митька взял ее на плечо, а Катюха поддерживала сзади. Выглядели мы как заправские строители, только очень маленькие и чумазые. На третьей доске нас постигла неудача. Катюха споткнулась о корень старой яблони, и доска с оглушительным грохотом рухнула на землю. Мы замерли, прижавшись к земле, как зайцы под кустом. Сердца наши колотились так, что, казалось, их стук слышен на всю деревню. Из соседнего двора сердито залаял пес Полкан.

– Все, пропали! – прошептала Катюха, уже готовая разреветься. – Сейчас баба Маня выйдет!

– Лежи смирно! – скомандовал Митька. – Может, подумают, что это яблоко упало. Очень большое яблоко.

Мы пролежали в траве, кажется, целую вечность. Но никто не вышел. Лишь Полкан еще немного полаял для порядка и умолк. Осмелев, мы продолжили нашу операцию. Последнюю, пятую доску мы тащили уже почти бегом, подгоняемые страхом и азартом. Свалив наше богатство в овражке у бугра, мы повалились на траву, тяжело дыша, но безмерно гордые собой. Мы были не просто дети, мы были добытчики!

Когда мы перетаскали все доски к старому вязу, работа закипела. Митька, как заправский плотник, вооружился дедовым молотком, ржавой пилой-ножовкой и пригоршней кривоватых гвоздей, что он припас в баночке из-под леденцов. Работа была трудная, но веселая. Я, как самый легкий, взбирался на дерево и держал доски, пока Митька, стоя на толстой ветке, с усердием, высунув от напряжения кончик языка, вбивал гвозди. Гвозди гнулись, молоток соскальзывал и бил по пальцам, отчего Митька тихонько ойкал, но дела не бросал. Катюха же была у нас на подхвате: подавала снизу веревкой инструменты, гвозди и следила, чтобы никто не подкрался.

– Левее бери! – кричал я сверху. – А то криво будет, как улыбка деда Архипа!

– Сам ты кривой! – отзывался снизу Митька, прицеливаясь молотком. – Тут ветка мешает! Держи крепче, городской!

К вечеру, когда солнце уже стало клониться к лесу, окрашивая небо в розовые и лиловые цвета, наше тайное убежище было готово. Это был не дворец, конечно, а скорее дощатый помост, крепко прибитый в развилке трех толстых ветвей, с низенькими перилами, чтобы не свалиться. Но для нас это было самое прекрасное и надежное строение на свете. Мы втроем забрались наверх и уселись, свесив ноги.

Отсюда вся деревня была как на ладони: и крыши домов, и дымки из труб, и пруд, что блестел в закатных лучах, как медное блюдо. А главное – был отлично виден двор бабы Мани и калитка, из которой каждое утро выплывала, гогоча, ее гусиная армия.

– Вот, – сказал я торжественно, обводя рукой наши владения. – Здесь будет наш штаб. Здесь мы будем собираться и обсуждать наших врагов. И здесь мы будем делить моменты радости.

Митька согласно кивнул, а Катюха достала из кармана припрятанные для такого случая три зеленых, кислых яблока-дичка. Мы грызли их, и кислый сок тек по подбородкам. Внизу, в траве, застрекотали кузнечики, где-то далеко промычала корова, возвращаясь с пастбища. На душе было так хорошо и спокойно, как бывает только в детстве, когда впереди еще ни одно лето, а самый большой враг в мире – это соседские гуси, и у тебя есть верные друзья, с которыми можно построить крепость на дереве и победить кого угодно.

Мы сидели на нашем дощатом помосте, и мир внизу казался маленьким и неважным. Вечерний воздух был тих и прохладен. С пруда тянуло сыростью и запахом тины, а с полей – горьковатым духом полыни. В деревне зажигались первые огни, и желтые квадратики окон глядели в сгущавшиеся сумерки.

– А здорово мы придумали, – нарушил молчание Митька, догрызая свое яблоко до самого огрызка. – Отсюда все видать. Завтра утром засядем в засаду. Я у отца подсмотрел, гусей баба Маня завсегда выпускает, как только солнце над лесом встанет.

– И что мы будем делать? – спросила Катюха, ее голос в тишине звучал робко. – Камнями в них кидаться?

– Что ты, камнями нельзя, – рассудительно ответил я, чувствуя себя главным стратегом. – Они живые. Мы их перехитрим. Нам надобно понять, какой тропой они к речке ходят. И на той тропе устроить им преграду.

– Какую еще преграду? – не понял Митька. – Забор, что ли, ставить?

– Не забор, а… пугало! – осенило меня. – Мы сделаем страшное пугало, они его увидят и побегут в другую сторону!

Эта мысль показалась нам гениальной. Мы тут же принялись обсуждать, из чего мастерить нашего стража. Решили, что нужны две палки крестом, старая отцовская рубаха Митьки, которую его мать собиралась пустить на тряпки, и мешок из-под картошки для головы. А для пущей страсти, Катюха обещала принести из дома старую соломенную шляпу своей бабушки, ту, что с дыркой на макушке.

Пора было расходиться по домам. Спускаться с дерева в темноте было жутковато, но мы, подбадривая друг друга, справились. Договорились встретиться на рассвете, пока вся деревня еще спит.

Дома меня встретил запах парного молока и теплый свет от лампы под абажуром. Бабушка сидела за столом и перебирала в решете гречку.

– Где ж ты пропадал, вояка? – спросила она, не поднимая головы. – Весь в репьях, рубаха в земле. Опять с Митькой по оврагам лазали?

– Мы делами важными занимались, бабуля, – ответил я, стараясь придать голосу солидности. – Строили.

– Строители… – усмехнулась она. – Иди умывайся да садись ужинать. Дед вот рыбы принес, ухи наварила.

После ужина, лежа в своей постели, я долго не мог уснуть. За окном ухал филин, в щели ставней пробивался серебряный свет луны. Я думал о нашем шалаше, о завтрашней битве с гусями, о друзьях. И такое чувство радости и полноты жизни наполняло мою грудь, что хотелось вскочить и побежать по лунной дорожке прямо в поле. Казалось, что нет на свете ничего невозможного, и что завтрашний день непременно принесет нам победу и новые, еще более захватывающие приключения.