Когда растает снег Часть 1

Вагон продувался всеми ветрами. За окном мелькали заснеженные поля, унылые рощицы, редкие огоньки далеких деревень. Вьюга билась в окно, словно пытаясь проникнуть внутрь, в тепло. Снежинки оседали на стекло, залипая в уголки окна, еще больше выстуживая и без того замерзшую женщину в пустом купе. Она все время куталась в пальто. Пальто было модное, не предназначенное для лютых зим. Она держала тонкими пальцами стакан чая, и растягивала чаепитие, чтобы согреться. Казалось, поезд мчится в никуда, в край снегов и забвения, и все представлялось таким незначительным, таким далеким здесь, на фоне разгулявшейся стихии.

Поезд дернулся, замедлил ход, скрежеща тормозами. Она посмотрела в окно. Свет одинокого фонаря высветил платформу. "Нужно пройтись и размяться, разогнать кровь, иначе я окончательно замерзну", - подумала она.

Она пару раз прошла по перрону туда-обратно. Снежинки обжигали щеки, вьюга нагло лезла под пальто, но она почему-то вопреки непогоде почувствовала себя гораздо лучше. Вагон казался тюремной клеткой. Здесь, на продуваемом всеми ветрами перроне захолустной станции, одиночество ощущалось не так явно.

Динамик обьявил, что поезд тронется через пять минут. Ей не хотело в вагон. Она закрыла глаза, вдыхая полной грудью морозный воздух. А когда открыла, увидела, как поезд, словно огромный зверь, медленно тронулся с места. В последний раз окинув взглядом перрон, она шагнула в вагон.

Чтобы чем-то занять себя, открыла книгу. Книга была разрекламированной писательницы, но отчего-то не находила в ней отклика.

Внезапно дверь купе отъехала в сторону и в купе вошел запыхавшийся высокий военный. Его шинель была в снегу. Смахнув крупные хлопья рукой, поставив на полку потфель, привалился к спинке сиденья, пытаясь отдыщаться, вскользь взглянув на попутчицу. Тишина купе казалась густой и обманчивой, словно в ней затаилось что-то тайное.

Жещина была хороша: из под белой шапочки выбились волнистые прядки. Круглые сережки из прозрачных камней, придавали блеск серым глазам. Нежная кожа лица горела румянцем. И вся она была какая-то свежая, дышашая жизнью, с округлыми плечами и белыми руками, что взгляд Павла сам собой останавливался на ней, заставляя детально вглядываться. Стук колес убаюкивал, вызывая приятную умиротворенную атмосферу.

Павел старался не смотреть. Знал, что нельзя. Но упрямые глаза снова и снова возвращались к ней. Она сидела у окна, погруженная в книгу, но он чувствовал, что она тоже не совсем здесь. Между ними висело что-то невысказанное, напряжение, которое, казалось, звенело в ушах громче стука колес.

Внезапно поезд дернулся. Она вздрогнула, выронив книгу. Павел, словно загипнотизированный, потянулся к ней, чтобы помочь. Их пальцы соприкоснулись. И в этот момент, он сжал ее руку. Ее пальцы слабо ответили на пожатие. Скинув оковы маскировки, сбросив личину послушания. Без слов они кинулись в объятия друг друга.

Объятия двух людей страстно желающих любви. В их прикосновении – отчаянная потребность почувствовать тепло, эта вырванная у жизни потребность в ласке.

Поезд продолжал свой бег. А они стояли, прижавшись друг к другу, словно в эпицентре циклона, и черпали силы в этой мимолетной близости, в этом случайном и мимолетном тепле.

Она утонула в его объятиях, вдыхая запах табака и одеколона , который источала его шинель. Павел почувствовал, как дрожит ее тело, как хрупки ее плечи, несмотря на кажущуюся мягкость. Они встретились случайно, в этом проклятом поезде, и сразу поняли – они оба потерялись в этой жизни.

Воздух в купе сгустился, стал осязаемым, от их дыхания. Она вдруг очнулась. Его руки, до этого так нежно обнимавшие ее, теперь казались тяжелыми, словно обручи.
Нина вдруг осознала с такой пронзительной ясностью: она- замужняя женщина и мать двух девочек: 7 и 5 лет. Двух маленьких, доверчивых существ, которые сейчас, вероятно, мирно спят в своих кроватках, ожидая ее утреннего поцелуя. У нее муж, Сергей, человек, с которым она делит свою жизнь, радости и печали, человек, который доверяет ей.

Ей лицо стало пунцовым от смущения. Стыд горел на ее щеках. Стыд за эту минутную слабость, за это внезапное помутнение и невольное влечение тела. "Извините," - промолвила она, и голос ее был едва слышен. Она не могла поднять глаз, не могла встретиться с его взглядом, который, она знала, был полон недоумения. "Случайная слабость", - и отстранилась, почти оттолкнув его. Ей нужно было пространство, воздух, возможность дышать без этого вдруг возникшего чувства вины.

Павел поневоле разжал объятия. Его руки, до этого так уверенно обнимавшие ее, теперь повисли в воздухе, не зная, куда деться. В его глазах, еще секунду назад полных желания, теперь читалось замешательство, а затем и понимание. Он видел ее лицо, ее пунцовые щеки, ее дрожащие губы. И он понял. Понял, что они пересекли черту, которую не должны были пересекать.

В дальнейшем они ехали в полном безмолвии, боясь поднять взгляд и встретиться глазами. Каждый из них был погружен в свои собственные мысли, но на самом деле оба чувствовали неловкость, которая висела в воздухе, плотная и тягучая, она была  скорее предвкушением чего-то неизбежного, чего-то, что уже начало пульсировать между ними, почти физической тягой, которая заставляла их тела тянуться друк к другу.

Она смотрела в книгу, раскрытую на коленях, но не могла прочесть ни строчки, она чувствовала его, даже не поднимая глаз. Это было одновременно притягательным и пугающим. Между ними как будто проскакивали искры невысказанных слов, невысказанных желаний. Она ощущала эту тягу, эту почти электрическую связь между ними. Ей хотелось протянуть руку, коснуться его лица, но страх сковывал ее движения. Ужас перед тем, что может произойти, если они позволят этой тяге взять верх.

Он чувствовал, как его сердце бьется сильнее, чем следовало. И лязг колес, каждое движение вагона на стыках, отзывались в нем какой-то непонятной тревогой. Он знал, что она рядом, ощущал ее присутствие каждой клеточкой своего тела. Ее запах, едва уловимый, но как будто давно знакомый. Он боялся посмотреть на нее, боялся увидеть в ее глазах отражение своих собственных чувств, которые он сам еще не мог до конца осознать.

Каждый километр дороги приближал их к расставанию. И в этой тишине, в этом безмолвном напряжении, они оба понимали, что теряют то, что давно искали: человеческое участие и тепло.

* * *

Она вышла замуж едва окончив институт, за майора на 10 лет старше. Он был красив, обаятелен и покорил ее своей серьезностью. Казалось, ее мечты о счастливой семье вот-вот осуществятся. Муж был воплощением всего, о чем она мечтала: сильный, надежный, с глубоким, проницательным взглядом и, как потом оказалось, распланированным до мелочей распорядком дня.

Они приехали в военный городок, где им сразу выделили квартиру. Это была небольшая, но уютная двухкомнатная квартира на первом этаже старого кирпичного дома. Нина с энтузиазмом принялась за обустройство, превращая казенные стены в настоящий дом: светлый и уютный. Сергей, несмотря на свою занятость, находил время, чтобы помочь, собрать шкаф, прибить полку или повесить шторы.

В военном городке все знали друг друга, здесь царила особая атмосфера товарищества и взаимовыручки. Жены офицеров быстро приняли Нину в свой круг, делясь советами и поддерживая друг друга. Сергей был на хорошем счету у командования, его уважали и ценили за профессионализм. И Нина гордилась мужем.

Одна за другой появились дочери. Сначала родилась Светлана, через два года – Елена. Девочки были похожи на Сергея –  русоволосые, с его серьезными глазами и такими же характерами. Нина с головой погрузилась в материнство, но понимала, что ей не хватает своей реализации и общения.

Для помощи с детьми она вызвала мать, Анну Петровну, которая с радостью согласилась приехать, и быстро взяла на себя заботы о внучках. И Нина смогла выйти на работу в школу, преподавателем  начальных классов, где быстро завоевала любовь детей и уважение коллег.
Нина часто ловила себя на мысли, что ее жизнь – это воплощение той самой мечты, о которой она грезила, будучи студенткой.

Нина любила своего мужа, той любовью, которой, как ей представлялось,должна любить добродетельная жена, которая знает, что ее мужчина – надежная опора, заботливый отец и верный муж. Он никогда не забывал о днях рождения ее и детей, всегда находил время для игр с детьми, терпеливо объяснял как должны вести девочки и с одинаковой серьезностью относился к их детским обидам и радостям. И Нина часто ловила себя на мысли, что ей невероятно повезло.

Но иногда, в тишине вечеров, когда дети уже спали, а Сергей сидел в своем кресле с книгой или газетой, Нина смотрела на него и чувствовала странное, необъяснимое отчуждение. Он был рядом, фактически, но казалось, что его сознание находится где-то далеко, в другом, недоступном для нее измерении.

Сергей жил по своим, четко выверенным правилам. Его жизнь была похожа на идеально выверенный механизм, где каждая деталь имела свое место и функцию. "Это можно, а это недопустимо", – эта фраза, произнесенная им однажды в ответ на ее спонтанное желание поехать на выходные в другой город без предварительного планирования, стала для Нины своего рода границей. Он не был злым или жестоким, нет. Просто его мир был построен на строгой логике и рациональности. Хорошо – это то, что соответствует его представлениям о порядке и эффективности. Плохо – все, что нарушает его авторитет.

Самым трудным было его молчание. Сергей был скуп на эмоции и на слова. Он говорил только по делу, четко и кратко. Никаких долгих разговоров о чувствах, никаких спонтанных признаний в любви, никаких объятий, бурных радостей или горестей. Его лицо редко выражало что-то, кроме спокойной уверенности.

Нина помнила, как однажды, после особенно тяжелого дня, утомительного родительского собрания и грубости одной из родительниц, она расплакалась, сидя на кухне. Сергей подошел, поставил рядом с ней сткан чая, молча сел напротив. Он не обнял ее, не сказал утешительных слов. Он просто сидел и молчал, и его присутствие было таким же ровным, как ход часов на стене. В тот момент Нина почувствовала себя еще более одинокой, как будто находилась в пустой комнате.

Иногда ей казалось, что Сергей живет так, будто постоянно сдает какой-то внутренний экзамен. Он никогда не позволял себе вести себя бесшабашно, от души рассмеяться над глупой шуткой или расстроиться из-за чего-то. Его сознание было ровным, прагматичным, как идеально отполированная поверхность, на которой не оставалось следов от случайных прикосновений. Она пыталась разбудить в нем искру, вытащить из этой скорлупы отчужденности, подшучивала над ним, пыталась вовлечь в диалог, рассказывала что-то смешное, он улыбался, но эта улыбка была скорее вежливой, как будто он старался соответствовать ее ожиданиям.

И интимные отношения у них был таким же прагратичными и холодными. Муж неспешно раздевался, аккуратно складывал пижаму и клал на стул. Его движения были привычны, без лишних эмоций. Он залезал в кровать, целовал ее в губы — коротко, почти формально — и начинал выполнять свой ритуал.

Она лежала, чувствуя холодок его прикосновений и пустоту, которая росла внутри из раза в раз. Иногда ей казалось, что если бы на её месте была любая другая женщина, муж  не заметил бы разницы. Она чувствовала себя резиновой куклой — неодушевлённым предметом, который используют для своих нужд, а потом откладывают в сторону.

Это было унизительно. Её сердце сжималось от безысходности, от того, что она стала просто механизмом для удовлетворения его потребностей, предметом, лишённым души. Когда Сергей, закончив, так же методично целовал её в щёку, поворачивался спиной и сразу же погружался в сон, она оставалась одна с этим холодом, и чувством одиночества, которое проникало все глубже, ее посещали мысли: а есть ли у него чувства, хотя бы отдаленно похожие на присутствие любви? В этой тишине и пустоте она ей  всё казалось безнадёжно неправильным, роковой ошибкой, сделанной ей.

Однажды, она попыталась разбудить в нем чувственность, в ответ найти хоть каплю проявления тепла. Но он начал выговоривать ей, что так поступают только развратные женщины, и для порядочной женщины и матери, это недопустимо, и она больше не придпринимала попыток. Всё было тщетно.