Четыре взгляда на одно и то же

1. Человек

День кончался. На болото стекал сумрак, и верхушки редких чахлых сосен ловили последние лучи солнца. Впрочем, сосны росли лишь на невысоких песчаных взгорьях, в основном вокруг господствовала ольха. Иван, хмурясь, пробирался меж чёрных стволов. Намечавшаяся вроде бы тропинка обманула, и теперь вокруг расстилалась вязкая трясина. Тянуло сыростью, из-под отяжелевших сапог брызгала жидкая грязь. Поднимался туман, клубился, обвивал плечи, и казалось, даже воздух становился липким. Даже неутомимая Дамка присмирела и уныло плелась следом, вяло помахивая грязным хвостом.
Ольшаник впереди стоял тесно, словно деревья хотели преградить дорогу. Охотник остановился и беспомощно огляделся.
Да, приходилось признать: он заблудился. Смешно, конечно – как можно было заплутать в этом исхоженном вдоль и поперёк лесу?! И откуда взялось болото, которого здесь отродясь не бывало? Вон впереди какая трясина! В темноте по такой бродить нечего и думать. И не остановишься: уж больно мокро, даже присесть некуда. Одно остаётся – возвращаться назад. А ведь как вчера смеялись над байками про непутёвых грибников, которых лесная нечисть с дороги сбивала! Неужто в этих бабских сказках есть хоть доля правды?
Издалека, из самой глубины болота донёсся протяжный вздох – то ли стон, то ли горький вздох. Иван остановился, сердце его дрогнуло: Дамка, поджав хвост, жалась к ногам. Неужто медведь? Не похоже. Да и не было никогда в округе медведей… Однако он чувствовал, что рядом кто-то есть. Не зверь, не ночная птица, а нечто иное.
Последние отблески заката погасали. Быстро сгущался туман, он словно тянулся к лицу холодными пальцами. Вдруг вязкая трясина впереди колыхнулась, и во мраке мелькнуло бледное лицо – женское, но какое-то неживое, словно сотканное из воды и гнили. Дамка тихо заскулила, и охотник, оглянувшись на собаку, увидел: дорога назад уже не та, что была минуту назад.
Иван невольно отступил на шаг. Там, где он только что стоял, вздрогнула земля, вязкая жижа зашевелилась, и из неё поднялась тонкая рука, бледная, как старая выбеленная кость. Пошарив вокруг, рука втянулась обратно.
Лицо, мелькнувшее во мраке, приблизилось; глаза его были пусты и мутны, как гнилая вода, а губы беззвучно шевелились, будто повторяли какие-то слова. Дамка завыла, и охотник понял – это не человек и не зверь, а сама трясина говорила с ним женским голосом.
– Болотница… – прошептал Иван.
– Зачем ты пришёл сюда, человек?.. – протянул бесплотный, будто говорил сам туман, голос. – Отсюда нет дороги, нет спасения. Болото ищет тех, кто оступился, а я храню его жажду. Ты смеялся над сказками? Теперь сам станешь сказкой. Болото не любит смех – будет ли он звучать, когда ты станешь тонуть? Знай: каждый твой шаг – уже мой, каждый твой вздох – тоже мой! Ты не выйдешь отсюда: болото уже выбрало тебя. Ты думал, ты охотник? Нет, ты добыча.
Иван сорвал с плеча ружьё, но пальцы дрожали так, что он опасался положить палец на спуск. Молитва застряла в горле, слова путались: охотник сам не знал, к кому обращается – к Богу ли, к лесу ли, или к самому болоту. Дамка, поджав хвост, дрожала у ног, взвизгивая всё громче. Она вдруг испуганно рванулась в сторону. Иван даже не успел крикнуть – в тот же миг земля под собакой разошлась, словно рот, полный грязи. Вязкая жижа сомкнулась, оборвав короткий визг. Ни следа, ни пузыря, только земля глухо чавкнула.
Иван застыл, сердце его оборвалось. Ружьё выпало из рук.
– Болото не пугает, оно берёт, –   прошелестел голос. – Видишь, оно взяло то, что хотело… А скоро придёт и твоя очередь.
 Ольховые стволы вокруг придвинулись ближе, сомкнувшись стеной. Послышался невнятный смешок болотницы. Тусклые глаза её придвинулись, пахнуло сырым холодом.
Человек, не помня себя, бросился бежать, но бежать было некуда: вместо тропы – вязкая трясина, вместо сухого берега – чёрная вода. Он летел, спотыкаясь, и вдруг заметил в стороне, где туман был чуть светлее, слабый огонёк.
Иван рванул туда, не думая, что это – спасение или новая ловушка. Но только свет мог дать надежду, и он шагнул в него, страшась, чтобы коварное болото не сомкнулось над ним.
Призрачное марево дрожало, то затухая под наплывом тумана, то вновь разгораясь слабым сиянием. Иван закрыл глаза, молясь, чтобы свет оказался спасением, а не очередным обманом. Ещё более сгустившаяся вокруг темнота невнятно вздохнула, обтекая туманом островок света, и мёртвый голос болотницы произнёс:
– Тебе некуда бежать.

2. Болотница

Я вижу его страх, и он сладок, как запах гнили, что витает над моими водами. Человек думает, что заблудился случайно, но каждый его шаг направляла я. Лес – мой соратник, туман – мой покров, трясина – моя власть. Я взяла его пса, чтобы он понял: болото не шутит, болото берёт.
Я не знаю жалости. Я – память земли, что хранит кости утонувших, я – дыхание мха, что душит корни. Каждый, кто смеётся над такими, как я, рано или поздно приходит ко мне, и я делаю его частью своей тьмы.
Он зовёт Бога? Пусть зовёт. С молитвой люди тонут так же, как и без неё. Все их слова – лишь пузырьки воздуха, что лопаются в грязи.
Я не отпущу его. Он станет моим, как стали моими все, кто ступал сюда. Его глаза погаснут, как солнце над болотом, а я стану ещё на одну душу богаче. Я люблю, когда они приходят с надеждой и смехом. Добыча, считающая себя хозяевами. Их шаги звучат уверенно, но скоро стихают – так стихли шаги тех, чьи кости лежат подо мной. Я храню в памяти их голоса, их страхи, их последние вздохи.
Он убегает, но болото терпеливо. Спешить ни к чему: каждый его шаг вязнет, каждый его взгляд тонет в тумане. Я знаю, он увидел огонёк – мою приманку. Пусть идёт к нему, пусть думает, что там спасение. Гибель надежды делает смерть безумнее.
Скоро он станет моим. Я вплету его имя в трясину, и никто больше не услышит его смеха. Только я буду его помнить – и болото будет сыто. Но я преследую его не ради смерти. А потому, что люди носят в себе странную силу. Их дыхание и страх пробуждают во мне древние узы, которые связывают меня с ними. Я ощущаю их страхи. Да, я связана с ними узами, которых они не видят. Их дыхание – мой ветер, их страх – моя сила. Я не могу существовать без них: ведь каждый, кто приходит, становится частью меня. Я храню каждое имя, забытое людьми.
Когда-то давно – о, очень давно! – я была женщиной. Болото взяло меня, и я стала его голосом. Теперь я – вечность, и каждый шаг человека напоминает мне, что живые ещё смеют ходить по моей земле. Я не отпускаю их: они нужны мне, чтобы моя тьма не угасла.
Он думает, что его спасёт свет. Но этот свет – мой. Я сама рождаю его из гнили, чтобы заманивать легковерных. И люди идут, и люди верят. А я люблю, когда вера ломается. Тогда душа становится мягкой, как мох, и я вплетаю её в себя.
Я не одна. Лес берёт сбившихся с пути, река берёт боящихся воды, а я беру тех, кто оступился. Мы делим живых, как делят хлеб. И каждый неверный шаг человека – наш пир. Моё болото – место, где останавливается само время. А я голос этой вечности. Я напоминаю, что живое всегда возвращается в землю. Всё живое приходит ко мне, чтобы стать тишиной.

3. Экспериментатор

Я наблюдаю издалека. Их шаги, их крики, их дыхание – всё это данные, которые я изучаю. Мой эксперимент прост: связать невидимой нитью человека и миф, заставить их судьбы тянуться друг к другу, как магнит к железу. Что выйдет?
Одна из целей – проверить возможности создавать новые миры. Где кончается человек и начинается легенда? Может ли миф перестать быть сказкой и стать реальностью?
Я не враг никому из них, я исследователь. Обрекать кого-то на мучительное преследование, лишать его выбора приходится ради науки. Потому что выбор есть нерегламентированный шаг в сторону от цели опыта и мешает его чистоте. Для опыта важно, что чувствуют подопытные: требуется возможно глубже проникнуть в их сердца и мысли. Приборы фиксируют, что страх делает шаги человека тяжелее, а древняя сила болотницы оживает рядом с его страхом. Такое взаимодействие объектов эксперимента – ключ к пониманию синтеза мифа и реальности, определения границы между ними. И если кто-либо из  подопытных при этом погибает – что ж, его смерть тоже становится частью знания. А знание выше жизни.
Как ни парадоксально, но человеческий ужас имеет вес и плотность. Его можно зафиксировать прибором, оценить количественно и качественно. Болото реагирует на это соответственно, и эту взаимозависимость можно изобразить в виде формулы. Но если миф можно выразить числом, значит, он реален? Он перестаёт быть сказкой и становится частью мира.
Но что есть чистый миф? Может быть, это не выдумка, а лишь признание того, что мы ещё не умеем его измерить? Если страх имеет вес, если легенда оставляет след в приборах, значит, она реальна. Тогда где граница между наукой и колдовством? Или это одно и то же, только названное разными словами?
В таком случае, если сказку можно выразить числом, то и Бога можно выразить формулой. Тогда молитва это лишь колебание воздуха, а вера – химическая реакция в мозге. Но если так, то и сама реальность – всего лишь эксперимент, поставленный кем-то… Над кем? Я наблюдаю за ними – человеком и болотницей, но кто наблюдает за мной?
Иногда мне кажется, что я сам тоже часть опыта, что мои мысли фиксируются так же, как шаги того самого человека в болоте. Возможно, я не только исследователь, но и такой же подопытный, а мои рассуждения – лишь данные для чужого прибора. И всё, что я делаю, лишь звено в бесконечной цепи экспериментов. И где начало и конец этой цепи? Миф ли порождает человека, или человек порождает легенду? Что первично?
И если знание выше жизни, то есть ли что-то выше знания? Может быть, безумие? Потому что только безумие способно соединить несоединимое: формулу и молитву, миф и цифру, смерть и вечность…

4. Литератор

Я пишу, и мои слова становятся трясиной. Каждый образ как новый шаг по болоту, но зато каждый голос – отражение моей мысли. Если человек, болотница и экспериментатор лишь мои создания, то кто создаёт меня? Может быть, сам читатель, который сейчас следует этим строкам? Тогда он – и охотник, и болотница и исследователь одновременно. И если так, то где кончаюсь я и начинается он?
Я пишу, и мои слова становятся трясиной… Хороший образ, но признаться, трясина у меня какая-то неорганизованная: то пузыри пускает, то собаку заглатывает, а то вдруг начинает спорить со мной о стиле повествования.
– Слишком пафосно, – ворчит болотница.
– Недостаточно данных, – бурчит экспериментатор.
А Иван вообще требует вернуть ему сапоги, потому что «в них ему ещё картошку копать нужно».
И вот я думаю: а кто тут главный? Я, который всё это сочиняю? Или они, которые уже начали жить своей жизнью и спорить со мной? Того и гляди, персонажи подадут на меня в суд за нарушение авторских прав на их собственные страхи!
Читатель же, бедолага, шагает по моим строкам, как по болоту: то вязнет в метафорах, то спотыкается о глупую философию, то вдруг сталкивается с логической несуразицей. А я довольно потираю руки: значит, моё болото работает! И если человек, болотница и экспериментатор – мои персонажи, то ты, читатель – мой соавтор. Ведь именно ты решаешь: посмеяться над автором или плюнуть на его потуги. А уж если ты задумаешься – моё болото сыто ещё больше. Так что знай: пока ты это читал, я потихоньку упаковывал твои эмоции в формулы. Хорошо хоть не топил в трясине…