Тень света

У любого света есть тень...
В этом правда и вызов...
Спуститься с горы, и встретить закат
Иногда есть возможность увидеть лишь снизу
У любой светлой феи есть тёмный брат
И он её ждёт...чтобы добавить
Страницу в огонь, в не горящий роман
Любовь не затушишь…можно только оплавить
Предоставив надеждам, природным дарам
Высекать огонь изо льда



***

— Как же было хорошо в родном мире…

Это было первое, о чём она подумала, когда открыла глаза. Рассвет уже затёк в окно, и его косые линии пролегли через всю комнату. Солнечные пальцы, обступив по краям габариты шкафа, уже поднялись выше, так что казалось, вот-вот и дубовые створки будут распахнуты.

И тогда взгляду наблюдателя откроется множество полочек. Джи Ну редко творил по шаблону, потому и шкаф этот у него вышел совсем не похожим на своих собратьев. Приземистый, но одновременно стройный, тот не вызывал ощущения тяжеловесности или расплывчатости. Напротив, он даже олицетворял для Риты сам остров. Место, где вырос их первый дом — вулканический по духу, но внешне весьма сдержанный, существующий по каким-то собственным законам.

Рита отвела взгляд. Вчера шкаф был разобран. И женщина чувствовала радость от того, что у неё хватило на это духа. Но одновременно всё ещё продолжалась борьба со сном. Утром Рита часто ощущала некое отстранение — от собственных чувств, от красоты этого земного мира.
 Поэтому первым её побуждением было подняться в мастерскую, чтобы добыть немного тепла из творчества, из той палитры, что была приготовлена накануне, когда её сердце было ещё мягким и уязвимым.

Однако она так не поступила. Вместо этого Рита подошла к шкафу и, не дожидаясь солнечного содействия, самостоятельно распахнула створки. Её тело, ожидая лавины старых писем, дневников и набросков, инстинктивно отпрянуло. Но стихийного бедствия не случилось. Всё аккуратными стопочками, где-то даже рассортированное по папкам, спокойно лежало на полках или в скрытых углублениях.
Вчера она постаралась на славу. И если когда-то Суа захочет проследить их земной путь, у неё не возникнет тех сложностей, что ощущала когда-то сама Рита.

Ведь приходилось вспоминать себя без подсказок. Джи Ну, конечно, помогал, но он и сам находился внутри этого процесса, потому не мог воспринимать себя и её объективно.
И всё это их воинское общее прошлое, которое они не могли помнить в силу давности, но ощущали каждой душевной клеточкой. Стоило возникнуть небольшой шероховатости в отношениях, и оба вспыхивали первобытной яростью.
Что являлось отпечатком той разности, различного представления о справедливости, в которую когда-то они слепо верили. Которой не раз жертвовали свои жизни, но равно забирали и другие. От того и присутствовал этот утренний холодок — неизгладимый след былой реальности. И хотя подсознание выдавало обоим порцию за порцией, чтобы они исцелились, казалось, этому процессу не будет конца.

Рита сожалела, что не может сейчас обнять мужа, показать плоды своего вчерашнего труда. Разделить с ним завтрак или хотя бы последующую прогулку. Приходилось принимать земные условности и временные ограничения.
Джи Ну находился на другом конце острова рядом со своим пациентом. Тот умирал, так что её муж, и как врач доказательной медицины, и как душевный врачеватель, находился возле него неотлучно.
Рита угадывала за этим неиссякаемое чувство вины, но ничего мужу не говорила. Если его душе так проще отдать свой долг, то она просто сделает всё возможное, чтобы помочь ему. Чтобы они ушли из этого воплощения налегке, а в следующий раз, когда встретятся, не переживали бы опыт вины снова.

Суа тоже дома не было. Их дочь-подросток гостила у подруги в Пусане, и Рита всячески старалась не выдавать своего скучания в частых телефонных разговорах.
Порой женщина беспокоилась, что остаётся мало времени, но старалась подобные мысли отгонять.
Всё должно идти своим чередом. Ведь это всего лишь предчувствие, а не предопределённость. А возможно, даже и просто желание её души побыть немного в любящей атмосфере родного дома.

И всё же, на всякий случай, надо позаботиться о тех, кого Рита любила больше всего.
Она аккуратно прикрыла створки шкафа и погладила дубовую шероховатую поверхность.
Затем сорвала со стены вчерашнюю дату, и отрывной календарь обнажил ей новую — 31 марта 1978 года.

— Завтра апрель…

Подумала Рита, и от утреннего оледенения не осталось и следа. Она снова любила и ощущала себя столь же горячо любимой.

***
Волна неспешно накатывала на берег, так что Марко мерещилось, что от того остался лишь остов.
Голая вылизанная временем кость. А желто-серый песок, голубоватые кабинки, павильоны с газировкой, тенты и лежаки — всё это находилось теперь в слепой зоне.
Самый модный в окрестностях Ла-Платы городской пляж на мгновение превратился в дикое, подчинённое лишь самой природе местечко.
Марко охватила паника.

— Лара!

Что мочи заорал он и проснулся от собственного крика. И первое, что мужчина увидел, было встревоженным лицом сестры. Сейчас это выражение настолько походило на то, что Марко видел каждый день в зеркале, что юношу охватила ещё большая паника.
Это невозможное, почти мистическое сходство с сестрой-двойняшкой иногда пугало его до чёртиков, как впрочем и зависимость, которую он от неё ощущал.

Хотя Лара, кажется, тоже ничуть не отставала в этом от него. Ездила за ним по всей стране, платила за карточные долги, выхаживала брата после драк и неизменно прикрывала перед родителями.

— Марко, когда же ты повзрослеешь, наконец? Бросишь весь этот оккультизм и вернёшься в университет?! Посмотри, у тебя уже крыша от всего этого едет! И тебе нельзя пить! А то вернутся детские припадки… помнишь ведь? Братик…

Марко заметил в глазах сестры слёзы и ощутил мимолётный стыд. Но уже через секунду сердце снова заволокло пеленой безразличия.

— Лара, тебе стоит заняться собственной жизнью. Выходи замуж за этого полудурка, что везде таскается за нами. Рожай ему детей. Помогай маме и папе укреплять эту долбанную власть. А я не хочу иметь к этому лицемерию никакого отношения.

— Хорошо, не имей… Но хотя бы перестань выражать свой протест в такой неадекватной форме. Ты меня пугаешь, Марко… То, что ты говоришь и пишешь, меня пугает. Вернись на землю. Давай снова будем жить с мамой и папой. Они переживают за тебя.

— Нет.

Холодно отчеканил мужчина, но заметив, как исказилось лицо сестры, тут же смягчился.

— Лара, возвращайся одна. Твоё место не здесь. Моя сестрёнка рождена для спокойной размеренной жизни.

Марко, закрыв глаза, помотал головой:

— А я не могу вернуться… Я должен что-то вспомнить… а в родительских хоромах я чувствую себя ленивым и безвольным, обрюзгшим от всего этого великолепия.
Никогда не думала, сестрёнка? Почему наши родители перед всеми борцы за свободу, но живут при этом на такую широкую ногу?

Марко снова заметил выражение боли на лице сестры.

— Как ты можешь так говорить о маме и папе? При том, что ты сам пользуешься их состоянием, швыряешь деньги направо и налево!? Прожигаешь бесцельно жизнь!

— Нееет… Вот тут ты, Лара, не права! Может, я, конечно, и прожигаю жизнь, но точно не бесцельно. Эта душевная боль, что я ощущал ещё с детства, привела меня к удивительным открытиям. Вот, например, я собственными глазами видел тебя и себя в будущем. В следующий раз я приду в этот мир женщиной, а ты будешь мужчиной… Слышишь?

Марко бережно отвёл руки сестры от ушей.

— Я не хочу! Я не хочу больше слушать этот бред! У тебя просто солнечный удар. Поехали в наш загородный дом, я сделаю тебе компресс.

— Лара, какой компресс? Какой компресс? Почему ты не хочешь увидеть, что этот мир намного сложнее, чем кажется на первый взгляд? Ты же и сама со мной в детстве переживала все эти мистические состояния, не помнишь?

Девушка, уже собранная и спокойная, ответила:

— Не помню. Я никогда не верила ни во что подобное и верить не собираюсь… Тем более, глядя на тебя. Как-то не делают тебя особо счастливыми эти знания, братик. А я хочу быть счастливой здесь и сейчас. И чтобы мои близкие тоже были здоровы и счастливы... А все эти отвлечённые теории…

Марко охватил гнев.

— Да, не отвлечённые это теории!! Я что… по-твоему сумасшедший!? Я видел это собственными глазами, переживал это!

— Да, что? Что ты такого-то переживал, дурак!?

Теперь уже её эмоции переливались через край, и не было конца этому мутному потоку.

Лара была напугана безапелляционной уверенностью брата. Привычный мир раскачивался, и девушка стремилась сохранить хотя бы фундамент. Их страна, их семья, их дом — всё привычное сдавалось напору Марко, и собственные размытые воспоминания обретали большую чёткость.

И то, что видела… нет, скорее чувствовала Лара, разрушало её прежнюю картину мира.
В конце концов, Марко не увлекался ни модным в то время массонством, ни спиритическими сеансами, а всех медиумов и вовсе высмеивал, называя открыто шарлатанами.
 Но те как раз нисколько не пугали Лару, всё это ощущалось лишь данью современной моде.
Можно, конечно, верить в загробную жизнь, можно считать себя неким посредником, но то, что говорил ей брат, не укладывалось ни в какие рамки. Как не укладывалось и в рамки какой-либо из религий или философских течений.

Лара, желая отогнать нахлынувшие спутанные мысли, помотала головой, точно героиня романа “Унесённые ветром”. И пусть ещё несуществующей героине предстояло появиться на страницах книги лишь спустя десятилетие, земное поле уже предоставило той через Лару слово.

— Марко, подумаем об этом завтра. Пойдём домой, надо перевязать рану. Да и никто уже в такое время не купается… конец марта всё же...

Лара аккуратно притронулась к глубокой царапине, что шла через всю ладонь брата.

Он перехватил её руку и с благоговением прижал к губам.

— Прости меня, пожалуйста, Лара. Достался же тебе родственничек… Обещаю, в будущем уже я стану для тебя опорой.

Девушка улыбнулась. Все неприятные ощущения схлынули, точно волна, и сейчас она снова ощущала себя молодой, беззаботной и счастливой.
Она не сомневалась — всё наладится. Марко с годами станет мудрее и начнёт ценить то неповторимое “сегодня” со всеми вытекающими из этого преимуществами.

А завтра… оно всё равно наступит. Так что о нём думать тогда?

Начиналась вторая треть осени, что была в Аргентине просто прекрасна.