Пророк

Я пришел в этот мир как грех, как живое напоминание о порочной связи, о минутном умопомрачении, что оставило след на всю жизнь. Вне брака рожденный, я с первых дней своих нес на себе печать отверженности. Вся моя жизнь была борьбой — не за место под солнцем, нет, но за скупой луч внимания в холодных глазах матери. Мы были одни против всего света, две заблудшие души, связанные не столько любовью, сколько общим несчастьем. Она видела во мне свое падение, я же видел в ней единственное божество, жестокое и недосягаемое. Я был еще отрок, но уже нес на своих худых плечах груз ответственности за ее слезы, за ее молчание, за пустоту в нашем доме, которую нечем было заполнить.

Когда мне исполнилось семнадцать, я нашел утешение в горьком дыме за обшарпанными стенами института. Этот дым обещал забвение, и я с жадностью вдыхал его, изгоняя из себя призрак голодного детства. Жизнь моя покатилась по наклонной, превратившись в череду беспутных дней и ночей, полных веселья столь же громкого, сколь и пустого. Ответственность, что давила меня с малых лет, сменилась полнейшей безответственностью. Я лгал с легкостью, с какой другие дышат, обманывал, манипулировал, унижал, если то было нужно, и пускал в ход всю хитрость, на какую только был способен мой изворотливый ум, ради достижения своих мелких, ничтожных целей. Путь этот, как и всякая кривая дорога, неминуемо привел меня к обрыву. Именем этого обрыва стала тюрьма.

Казенные стены, запах хлорки и отчаяния. Казалось, здесь жизнь кончается. Но именно здесь, в этом аду, я узрел своего ангела. Она была медсестрой в тюремной больнице. Звали ее Анна. Когда я увидел ее впервые, как она, подобно лучу света, скользила по тусклому коридору, в моей душе что-то оборвалось. Весь мой прошлый мир, полный грязи и лжи, померк перед чистотой ее взгляда. Я понял с той ясностью, с какой прозревают пророки: это моя женщина. Но нас разделяла не просто решетка. Нас разделяла пропасть. Она была частью системы, что держала меня в клетке; я был тем, от кого эта система ее оберегала.

Я добился перевода в лазарет, симулируя лихорадку, что и впрямь сжигала меня изнутри, но была это лихорадка не телесная, а душевная. И там я начал свою осаду.

— Зачем вы здесь, Анна? — спросил я однажды, когда она меняла мне повязку. Голос мой был тих и вкрадчив. — В этом месте, где нет ничего, кроме боли и грязи.

Она вздрогнула, но не отдернула руки. Ее пальцы, прохладные и нежные, были единственным живым прикосновением в этом мертвом мире.

— Это моя работа, — ответила она сухо, не поднимая глаз.

— Работа? — я усмехнулся, и усмешка эта была горькой. — Разве можно назвать работой схождение в ад? Нет, вы не похожи на тех, кто ищет здесь спасения для наших заблудших душ. Вы сами что-то ищете. Или от чего-то бежите.

Она резко вскинула на меня взгляд. В ее серых, как осеннее небо, глазах мелькнул испуг. Я попал в цель. С этого дня я не давал ей покоя. Каждая наша встреча превращалась в поединок, в танец на краю пропасти. Я говорил ей о свободе, о мире за стенами, который я ей покажу, о жизни, полной страсти, а не унылого долга. Я лгал, не моргнув глазом, плетя паутину из полуправды и откровенного вымысла, создавая образ не того, кем я был, а того, кем она, в глубине своей тоскующей души, хотела меня видеть.

— Вы говорите красивые слова, — однажды прошептала она, когда я, схватив ее за руку, не отпускал. — Но я вижу, что у вас внутри. Там тьма.

— Тьма? — я прижал ее ладонь к своей груди, туда, где бешено колотилось сердце. — Да, там тьма. Но даже в самой глубокой тьме может зажечься звезда. Вы — моя звезда, Анна. Вы не боитесь темноты, я знаю. Вы боитесь света, который она может породить. Боитесь, что он ослепит вас, сожжет все ваши правила, всю вашу правильную, скучную жизнь.

Она вырвала руку, лицо ее пылало.

— Вы — змей-искуситель. Дьявол.

— Возможно, — согласился я, глядя ей прямо в душу. — Но разве не к дьяволу идут, когда устают от лицемерной праведности ангелов? Я предлагаю вам не рай, Анна. Я предлагаю вам жизнь. Настоящую.

Она боялась меня, но страх ее был смешан с неодолимым влечением. Я видел это в том, как дрожали ее ресницы, как она задерживала дыхание, когда я был рядом. Я был ее запретным плодом, ее тайным грехом, и она уже надкусила его.

Годы, отмеренные мне судом, истекли. В день освобождения я шагнул за ворота не с чувством облегчения, а с лихорадочным нетерпением хищника, вышедшего на охоту. Я нашел ее. Это было несложно. Она жила в маленькой квартирке в сером панельном доме на окраине города. И с того дня вся моя жизнь, все мои мысли, все мое существование свелись к одному — к ней.

Моя одержимость стала воздухом, которым я дышал. Я знал ее расписание лучше, чем свое собственное. Знал, в каком магазине она покупает хлеб, какой дорогой возвращается с работы, в котором часу гаснет свет в ее окне. Я был ее тенью, ее невидимым спутником. Иногда я оставлял ей знаки: цветок на подоконнике, найденный ею «случайно», или знакомую мелодию, доносящуюся из проезжающей машины. Я хотел, чтобы она чувствовала мое присутствие, чтобы оно пропитало ее жизнь, стало неотъемлемой ее частью.

Наконец, я вышел из тени. Я подкараулил ее у подъезда дождливым вечером. Она вскрикнула, узнав меня. В ее глазах был ужас и… что-то еще. Что-то, что я принял за тайное, мучительное облегчение.

— Вы… как вы меня нашли? — прошептала она, прижимая к груди сумку, словно щит.

— Разве пророки ищут? — ответил я тихо, делая шаг из-под козырька подъезда под ледяные струи дождя. — Они просто знают, где им должно быть. А мое место — рядом с вами, Анна.

С того вечера начался наш странный, мучительный роман. Она пыталась сопротивляться, гнала меня, говорила, что между нами ничего не может быть, что я — ее ошибка, ее позор. Но слова ее были слабы, а глаза говорили иное. Она впустила меня в свою жизнь, как впускают в дом неизлечимую болезнь — сперва борясь, а после смирившись с ее неизбежностью.

Я же, получив желаемое, не обрел покоя. Напротив, моя одержимость лишь усилилась, обрела плоть и кровь. Я ревновал ее к ее прошлому, к ее работе, к случайным взглядам прохожих. Я требовал от нее полного, безоговорочного подчинения, не физического, нет, но духовного. Я хотел владеть не ее телом, но самой ее душой, стать ее богом и ее дьяволом одновременно, единственным смыслом ее существования, как она стала моим.

Наша жизнь превратилась в душный, замкнутый мир, где не было места никому, кроме нас двоих. Мы почти не выходили из ее маленькой квартиры, ставшей одновременно нашим раем и нашей тюрьмой. Дни текли в лихорадочных разговорах, в страстных примирениях после жестоких ссор, которые я сам же и провоцировал, чтобы вновь и вновь убеждаться в своей власти над ней. Я рассказывал ей о своем предназначении, о том, что мы — избранные, отмеченные судьбой, что наша связь — нечто большее, чем простая человеческая любовь. Я говорил, и она слушала, широко раскрыв свои серые, полные тоски глаза. Она хотела верить. Ей, прожившей такую правильную, пустую жизнь, отчаянно нужно было чудо, и она готова была принять за него даже безумие.

Она уволилась с работы. Она перестала общаться с теми немногими подругами, что у нее были. Она стала бледной, молчаливой, и во взгляде ее все чаще появлялось что-то отрешенное, потустороннее. Иногда, просыпаясь ночью, я видел ее силуэт у окна. Она стояла неподвижно, глядя во тьму, и мне становилось страшно. Я не понимал, о чем она думает. Я, стремившийся проникнуть в самые потаенные уголки ее души, вдруг осознал, что там, в глубине, есть нечто, мне неподвластное. Она ускользала от меня, даже находясь в моих объятиях.

Однажды вечером она сказала, глядя куда-то мимо меня, в стену:

— Ты говорил, что я — твоя звезда. Но звезды светят с неба. Они не могут жить в клетке.

— Это не клетка, — возразил я, подходя и обнимая ее за плечи. — Это наш мир. Только наш.

Она не ответила, лишь слабо повела плечом под моей рукой.

В ту ночь мне приснилась мать. Она стояла на краю пропасти и смотрела на меня с той же холодной тоской, что и всегда. А потом она сделала шаг в пустоту. Я проснулся в холодном поту. Анны рядом не было.

Я нашел ее на кухне. Она сидела за столом, перед ней лежал кухонный нож, тускло блестевший в свете луны. Она не смотрела на него. Она смотрела на свои руки, лежавшие на столешнице, словно видела их впервые.

— Анна? — позвал я шепотом.

Она медленно подняла на меня глаза. В них не было ни страха, ни любви, ни ненависти. В них была лишь бездонная, мертвая пустота. Взгляд ее был спокоен, но спокойствием этим веяло отчаяние последней черты, за которой уже ничего нет.

— Я тоже видела сон, — проговорила она так тихо, что я едва расслышал. Голос ее был ровен и лишен всякой краски. — Мне снилась птица. Она билась о прутья клетки, пока не сломала крылья. А потом она просто сидела на жердочке и смотрела на солнце, которого никогда не достигнет. Она не пела. Она просто ждала.

Сердце мое сжалось от ледяного предчувствия. Нож на столе перестал быть просто кухонной утварью; он стал знаком, символом, возможным исходом. Я медленно подошел и сел напротив, отгородив ее от блестящего лезвия своим телом.

— Это всего лишь сон, Анна, — сказал я, стараясь, чтобы голос мой звучал уверенно и властно, как прежде. Но в ушах моих он отдавался фальшивой, дребезжащей нотой. — Мы не в клетке. Я освободил тебя.

Она криво усмехнулась, и эта усмешка исказила ее прекрасное лицо, сделав его чужим.

— Освободил? Ты говоришь об освобождении, но ты запер все двери. Ты вырвал меня из моей маленькой, скучной жизни, но куда ты меня привел? В свою тюрьму, которая лишь немногим больше той, где мы встретились. Там были стены из камня, здесь — из твоей любви. Но камень, знаешь ли, честнее. Он не притворяется спасением.

Слова ее были подобны ударам хлыста. Вся моя тщательно выстроенная мифология, все мои пророчества и откровения рушились под этим тихим, усталым голосом. Я, считавший себя искусным манипулятором, властителем ее души, вдруг увидел себя ее глазами: не пророком, но тюремщиком; не спасителем, а похитителем. И самое страшное было в том, что я не мог с ней спорить.

— Я люблю тебя, — выдохнул я. Это было единственное, что осталось у меня, последнее заклинание, последняя правда, в которую я и сам еще верил.

— Да, — кивнула она, и в глазах ее впервые за этот разговор блеснули слезы. — Ты любишь меня. Как голодный любит хлеб. Как узник любит свет. Как больной любит опиум, что дарит забвение, но убивает. Твоя любовь — это голод, который никогда не утолить. Ты пожираешь меня, и думаешь, что этим спасаешь. Но я кончаюсь, понимаешь? Меня почти не осталось.

Она протянула руку и коснулась ножа. Не схватила, а лишь легко провела пальцами по холодной стали, словно здороваясь со старым знакомым. Я замер, боясь дышать.

— Что ты хочешь сделать? — спросил я, и голос мой предательски дрогнул.

Она снова посмотрела на меня, и взгляд ее смягчился, наполнился безмерной, всепрощающей жалостью. Но жалела она не себя. Она жалела меня.

— Птица в моем сне… она поняла, что есть только два пути. Либо умереть в клетке, либо… заставить хозяина клетки открыть дверцу. Даже если он откроет ее лишь для того, чтобы выбросить безжизненное тельце. Свобода будет достигнута.

Она медленно, почти лениво, взяла нож в руку. Я рванулся было к ней, но она подняла вторую ладонь, останавливая меня.

— Не подходи, — сказала она все тем же ровным, безжизненным голосом. — Это не для меня. Это для тебя.

Я застыл в недоумении.

— Ты — мое проклятие, — продолжала она, и в голосе ее зазвучали мои собственные интонации, мои собственные интонации, те, которыми я когда-то соблазнял и ломал ее. — Ты пришел ко мне как пророк, обещающий новую жизнь. И ты сдержал слово. Я больше не та Анна, что меняла повязки в тюремной больнице. Ты убил ее. И на ее месте создал… вот это. Существо, которое дышит только тобой, видит только тебя, живет только в стенах, которые ты возвел. Но пророчества имеют свойство сбываться не так, как того желает пророк. Ты хотел стать моим богом? Что ж, боги требуют жертв.

Она медленно развернула нож в своей руке, направляя острие не на себя, а на меня. В глазах ее не было угрозы, лишь холодная, отстраненная решимость, как у хирурга перед неизбежной операцией.

— Ты не сделаешь этого, — проговорил я, но уверенности в моих словах не было. Весь мир, который я так тщательно строил вокруг нас, рассыпался в прах. Я был царем в своем королевстве из двух человек, но моя единственная подданная подняла бунт, и я оказался гол и безоружен.

— Сделаю? — она снова усмехнулась той страшной, чужой усмешкой. — Я ничего не буду делать. Делать будешь ты. Ты всегда все делал за нас двоих. Ты решал, ты говорил, ты вел. Так веди и сейчас. Вот нож. Вот я. А вот ты. Один из нас должен освободиться. Кто это будет? Птица, которая разучилась летать, или тюремщик, который не может жить без своей пленницы? Решай, пророк. Каков будет исход твоего великого предначертания?

Она положила нож на стол между нами, ровно посередине. Рукоять была повернута ко мне. Приглашение. Вызов. Приговор.

Я смотрел на блестящую сталь, и она отражала искаженное, дрожащее пламя моих глаз. Вся моя жизнь пронеслась передо мной — не чередой событий, но волной одного и того же всепоглощающего чувства: голода. Голода по материнской любви, по признанию, по свободе, по ней. Я всегда брал, что хотел, ломал, что мешало, шел напролом, ведомый лишь этим неутолимым желанием. И вот теперь, на вершине своей одержимости, я получил то, чего заслуживал: выбор, который был страшнее любого наказания.

Если я отступлю, уйду, оставлю ее — я потеряю ее навсегда. Я стану ничем, пустым местом, человеком, чье предназначение обратилось в пыль. Моя жизнь потеряет единственный смысл, который я сам для нее выдумал. Я не мог этого вынести.

Если я останусь, если я попытаюсь силой отнять у нее нож, продолжить эту игру — что дальше? До какого предела отчаяния я доведу ее? До той черты, за которой она исполнит свою угрозу, обратив лезвие на себя? Или, быть может, на меня, в припадке последней, предсмертной борьбы за воздух?

Она была права. Это была моя тюрьма, не ее. Она нашла выход. Страшный, окончательный, но выход. А я был заперт снаружи, обреченный вечно смотреть сквозь решетку на свою пленницу, которая держала в руках ключ от обеих наших судеб.

Я медленно протянул руку, но не к ножу. Мои пальцы коснулись ее ладони, лежавшей рядом с ним. Кожа была холодна, как мрамор. Она не отдернула руку, но и не ответила на прикосновение. Она просто ждала, превратившись в изваяние, в бесстрастного судью моего последнего деяния.

— Ты победила, Анна, — прошептал я. Голос мой был хриплым, словно я не говорил целую вечность. Признание поражения далось мне с неимоверной, физической болью, будто из меня вырвали позвоночник. Всю жизнь я боролся, шел напролом, и вот теперь, в решающий миг, я сдавался.

Она молчала. Ее серые глаза, казалось, смотрели сквозь меня, в ту самую пустоту, из которой я когда-то пытался ее вырвать и в которую сам же и втолкнул.

Я встал. Каждый мускул в теле одеревенел, каждое движение требовало титанического усилия. Я обошел стол, подошел к входной двери. Рука легла на холодный металл замка. За этой дверью был мир, который я презирал, мир, от которого я прятал ее и прятался сам. Мир без нее. Пустыня.

Я повернул ключ в замке. Щелчок прозвучал в мертвой тишине кухни оглушительно, как выстрел. Я не обернулся. Я боялся увидеть ее лицо, боялся, что если встречусь с ней взглядом, то не смогу сделать этот последний шаг. Я открыл дверь.

Сырой, холодный воздух подъезда ударил в лицо, неся с собой запахи прели, табачного дыма и чужой, безразличной жизни. Это был воздух свободы. И он душил меня.

Я шагнул за порог, в полумрак лестничной клетки. И только тогда я услышал ее голос, тихий, лишенный всякой эмоции, словно эхо из далекого прошлого.

— Пророк… — позвала она. — Куда же ты идешь? Разве твое место не здесь, рядом со мной?

Я замер, вцепившись в дверную ручку. Я медленно обернулся.

Она по-прежнему сидела за столом. Нож лежал перед ней, как и прежде. Но в ее глазах, в этих бездонных серых озерах, что-то изменилось. Пустота исчезла. На ее месте разгорался новый, незнакомый мне огонь — не страсти, не страха, но чего-то иного, древнего и властного. На ее губах играла едва заметная, загадочная улыбка, улыбка божества, которое только что приняло угодную ему жертву и теперь решало, чего желать дальше.

Дверь в ее квартиру была открыта. Дверь в мою тюрьму была открыта. Она не гнала меня и не звала обратно. Она просто смотрела, предоставляя мне право сделать выбор, которого на самом деле не существовало. Я мог уйти, но куда? В мир, где ее нет, где я — лишь бывший заключенный, неприкаянная душа без цели и смысла. Или я мог вернуться к ней, в наш душный, отравленный рай, но уже не в роли тюремщика. В роли добровольного узника.

Я стоял на пороге, между светом ее кухни и тьмой лестницы, и понимал, что пророчество мое все-таки сбылось. Я действительно создал новый мир и новую женщину. Но в этом мире богом была она. А я был лишь первым и последним ее адептом, навеки прикованным к своему творению, не в силах ни жить с ним, ни жить без него. И я не знал, какой шаг будет моим спасением, а какой — окончательной гибелью.