Троица в станице

Как я провела праздник Троицы в станице.

С полыхающей солнцем улицы захожу в станичный храм, переделанный из обычного частного дома, а там полумрак - окна заклеены фольгой, по стенам над иконами шатрами нависают берёзовые ветки, пол густо усыпан мятой и чабрецом - "чебурком", как говорят станичницы. Аромат такой сильный, словно я  попала внутрь большого мятного леденца.

После вечерней службы какая-нибудь заботливая прихожанка ведёт меня в свой гостеприимный дом, где у забора раскинулась тютина, усыпанная ягодами величиной чуть не с мизинец. Через десять минут у меня уже черны и пальцы, и рот, пузо аж лопается. А на очереди в пузо ещё вкуснющий борщ с сальцЕм, пахучая пупырчатая "лытка" домашней курицы, "картощещка"...
 
В доме современная бытовая техника умилительно соседствует с домотканными ковриками, железными кроватями с шариками на спинках и белыми дырчатыми салфетками на всём: на полках, трельяжах, прабабкиных комодах...
Кладут спать меня как принцессу - на перины, на высоченные подушки. Лежу - и словно я снова девочка на каникулах у бабушки. В окошко меж раздвинутых беленьких занавесок внутри и вишневых веток снаружи светит луна, с далёкого ставка слышится  концерт лягушачьего многоголосья...

Утром, сладко выспавшаяся, пылю по дороге в храм, солнце пока только сияет, не сжигая. Вижу на обочине тёлочку и снимаю экзотику на телефон, чтоб послать по вотсап подруге - москвичке. Сзади звенит решительный голос: "А зачем это вы нашу корову фотографируваити?" Оборачиваюсь и вижу насупленного хозяина - белобрысого одуванчика лет семи. Объясняю ему, что я тётя из города, корова мне в диковину. Ловлю улыбку глядящего на нас прохожего и сама смеюсь.
 
Служба на Троицу долгая, с коленопреклоненными молитвами. К середине службы, часов в 10 утра начинается ЖАРА. Только для того, кто  отстоял летом службу в набитом народом храме, когда за окнами +40°в тени,  слова Писания о геене огненной становятся не только словами, но и ощущениями.)
Клирос напоминает рой пчёл - как крылышками, певчие обмахиваются чем угодно - веерами, концами платков, нотами. Белые форменные рубашки стоящих впереди казаков намокают на глазах. Мальчишки пономари выскакивают из алтарной двери на улицу, подставляют головы под струйку из кондиционера - и снова в бой)

Некоторые прихожанки блюдут  невесть откуда взявшуюся у них традицию - надевать венки. Пожилые выглядят в них забавно, а одна, помоложе, в длинном зелёном платье и босиком - словно дриада, которую невзначай занесли в храм вместе с березовыми ветками.

После службы нас угощают - и лещ печёный, и донская селёдочка жареная, и только что сорванные огурцы и редиска. Ещё и с собой наложат в сумки  яичек, пирожков и прочих разносолов. Мы садимся в машину, а бабули сидят на скамеечке "по-над церквой", руки с выпуклыми венами лежат на коленях. Хоть и малознакомые, но такие родные, и такие... вечные.

Машина мчит меня домой по узкой, обсаженной акациями дороге, я гляжу в лобовое стекло на  огромное сияющее небо со вспенившимися облаками. Я увожу из станицы в душе что-то светлое, детское, акварельно-бирюзовое. Я знаю, город быстро рассеет это чувство, но сейчас оно ещё живо и я смотрю, смотрю в него, пытаясь запечатлеть его в памяти.