Закон обиженного рельефа

Моя жизнь в Атлантиде напоминала затянувшийся просмотр церемонии награждения «Хрустальный Плавник». Скучно, помпезно, и все надеются, что вот-вот что-то пойдёт не так. Я, Арго, работал «резонансным скунсом» в Департаменте Гармоничного Гудения. Моя задача — прикладывать ухо к энергокристаллам и говорить «мм-да» или «ой-ой». «Ой-ой» случалось редко и всегда вызывало у начальства желание проверить, не отвалились ли у меня уши.

До того самого вторника, когда Центральный Кристалл запел. Нет, не запел. Он закашлял, захрипел и выдал такое соло, будто внутри у него застрял неудачливый певец и его медленно перемалывают жернова прогресса.
— Начальник, — вкатился я в кабинет к моему руководителю, Кривлу, человеку, чьё лицо всегда выражало лёгкое недоумение, будто он только что вспомнил, что забыл надеть штаны. — Кристалл №3 издаёт звуки, не предусмотренные регламентом! Это предсмертный хрип тектонической плиты!
Кривла посмотрел на меня так, будто я только что предложил заменить священного дельфина на бутерброд.
— Арго, твой разум — как устрица: иногда в нём попадаются жемчужины, но чаще просто сопли. В прошлый раз ты слышал в гудении «тоску одинокого кита». Им оказался засор в трубах отопления.
— Но сейчас…
— Сейчас ты пойдёшь и проверишь, не завёл ли кто в вентиляционных шахтах хор летучих мышей. У них, знаешь ли, скоро брачный сезон. Могут фальшивить от волнения.

Меня выпроводили. Моя карьера летела в тартарары стремительнее, чем должны были, по моим расчётам, рухнуть в океан западные провинции. Я был не героем. Я был живой сигнализацией с постоянно севшей батарейкой.

Вечером я поплёлся в «Сопливый Котёл» — харчевню на окраине, где подавали еду, после которой хотелось жить, несмотря ни на что. Хозяин, старик Борк, был гением кулинарии и философии, а также единственным человеком, который называл мои отчёты «трогательными сказками на ночь».
— Арго Ушастый! — прогремел он, замешивая тесто с силой, достойной укротителя вулканов. — Вид у тебя, как у птеродактиля, который только что узнал о налогах. Опять твои кристаллы гадости тебе нашептали?
— Они не шепчут, Борк. Они кричат в мегафон, вставленный прямо в ухо планеты! А Кривла говорит — летучие мыши.
— Кривла, — фыркнул Борк, — тот ещё фрукт. Если бы его мозги были джемом, то и на один бутерброд не хватило бы. Садись, учись. Истина — в лапше.

Он раскатал тесто в идеальный круг.
— Вот она — вселенная. Плоская и немного пыльная. — Он щедро посыпал её мукой, сложил вдвое. — А теперь смотри. Жизнь наносит удары.
Он взял нож, и пошло-поехало! Лезвие засвистело, разрезая пласт на тончайшие полосы с яростью рассерженного бога геометрии. Это было не приготовление пищи. Это была казнь теста с элементами балета.
— Хаос, — бросил он лапшу в кипящий котёл, — это просто вода, которая слишком много о себе возомнила. Но даже в хаосе есть правила. Правило №1 для яйца: не суйся в кипяток первым. Правило №2: но если уж сунулся — становись центром.
Он ловко разбил яйцо прямо в бурлящую воду. Белок мгновенно обволок желток.
— Видишь? Оно не пытается остановить кипение. Оно использует его, чтобы стать собой. Стать… законченным. Жди. Ровно столько, сколько нужно, чтобы осознать всю глубину своей глупости.

Пока я ждал, мир за окном казался чуть менее обречённым. Борк налил миску, водрузил сверху яйцо, посыпал чем-то, от чего воздух запрыгал от аромата.
— Ешь. И запомни: пытаться спасти весь мир — всё равно что пытаться обнять океан. Обнимешь только самого себя и будешь мокрым и глупым. Начинай с одной тарелки. Потом — со стола. Потом, глядишь, и кухня уцелеет.

Я ел. И мысли в моей голове, обычно болтавшиеся, как носки в стиральной машине, вдруг выстроились в ряд. Я был не воином. Я был диагностом. Может, и лечить нужно не героическим мечом, а точечным уколом… очень большой иглы правды?

На следующий день я сменил тактику. Я не пошёл кричать «ой-ой!». Я пошёл собирать компромат. Я выяснил, что «гениальный» проект инженера Ликоса по добыче энергии Разлома был утверждён без учёта «мелкой вибрации», потому что комиссия, как позже выяснилось, в день подписания целиком ушла на фестиваль летающих рыб. Я нашёл расчёты, где слово «катастрофа» было деликатно заменено на «нелинейный сценарий развития геолого-энергетического симбиоза».

Ликос был не злодеем. Он был фанатом Красивых Процессов. Его глаза горели, когда он говорил о квантовых потоках. Мысль о том, что эти потоки могут смыть его завтрак, казалась ему мелкой и пошлой.

Я подкараулил его у статуи Посейдона, который с грустью смотрел на свои треснувшие трезубцы.
— О, великий Ликос! — начал я с придыханием. — Ваши формулы… они так прекрасны, что плачут от умиления! Но… вы случайно не учитывали в расчётах фактор «Внезапного Обиженного Рельефа»?
— Чего? — он смотрел на меня, как на говорящего морского ежа.
— Ну, знаете, когда материковая плита, которую ты буришь, внезапно обижается, хлопает дверью и уходит на дно, хороня под собой все твои графики? Это же классика! — я сделал трагическое лицо. — Вас потом в учебниках будут приводить как пример блистательного ума, которого подвела обидчивая геология! Смеяться будут. До икоты.

Это сработало. Его лицо исказилось не страхом, а оскорблённой профессиональной гордостью. Ничто не ранит гения сильнее, чем перспектива стать посмешищем.
— Что за чушь?! Мои расчёты идеальны!
— Идеальны, как сон младенца, — согласился я. — Пока этот младенец не проснётся и не потребует всю Атлантиду на завтрак. Может, стоит… перепроверить? На всякий случай? Чтобы не краснеть перед потомками?

Он задумался. В его глазах мелькали уже не сияющие потоки энергии, а карикатуры на него в будущих учебниках. Он что-то буркнул и быстро пошёл прочь, видимо, пересчитывать всё с учётом «фактора обиды».

День Икс. Церемония «Рукопожатие с Бездной». Весь город замер. Архонт, похожий на дорогую вазу для одного-единственного цветка, поднял руки. Ликос у пульта — дирижёр апокалипсиса в белом. Кривла рядом — сиял, как будто это именно он придумал, как угробить цивилизацию.

И тут вбежал я. Не героически. Я вбежал так, как бегают люди, которые только что вспомнили, что оставили включённым кристалл подзарядки.
— Стойте! — завизжал я, спотыкаясь о собственную ногу. — Прежде чем нажать ту сияющую кнопку «Старт Конец Света™»… вы внесли депозит за ущерб соседним материкам? У нас же с ними договор о ненападении через случайный геологический коллапс!

Воцарилась тишина. Архонт медленно опустил руки.
— О чём… он?
— Это… это техническая… — начал Ликос, но я его перебил.
— Техническая мелочь! Всего-то вопрос ответственности! — я подскочил к пульту. — Смотрите: по Глобальному Протоколу о Нецелевом Использовании Литосферы, статья 5, пункт «Ё»: «В случае спонтанного образования нового океана на месте континента, виновная сторона обязана предоставить выжившим…» — я сделал драматическую паузу, — «…пожизненную подписку на журнал «Весёлый Ныряльщик»! У нас есть столько экземпляров? Я что-то не вижу логистического отдела с тележками журналов!

Архонт побледнел.
— Журналы? Мы не закупали…
— Вот видите! — возопил я. — Мы нарушаем протокол! Нас засудят! Нас засмеют! Нас заставят читать собственные отчёты вслух! Ликос, вы готовы к такому позору?

Ликос стоял, открыв рот. Его мозг, заточенный под высшую математику, сломался, пытаясь просчитать риски судебного иска от несуществующей международной организации. Пока он пытался перезагрузиться, я юркнул к запасному терминалу.

И начал не спасать мир, а делать то, что умел: вносить хаос в порядок глупости. Я запустил экстренную перекачку энергии. Не в Разлом, а во всё, что могло работать как гигантский поплавок: в старые кристаллы-стабилизаторы, в системы аварийной левитации районов, даже в уличные фонари. Мой план был прост: если не можем остановить падение, давайте попробуем хотя бы шлёпнуться на что-нибудь мягкое и светящееся.

Грохот начался именно в тот момент, когда Ликос выкрикнул: «Да какие журналы?!» Звук был таким, будто сама планета провалилась на экзамене по собственному существованию. Пол ушёл из-под ног, потом вернулся, но уже под другим углом. За окном плыли… обломки соседних башен. Мы не падали. Мы… отплывали. Как айсберг, но очень тёплый и с отличным видом на конец света.

Ликос смотрел в окно, где под воду уходили его мечты, его формулы и, вероятно, его недоплаченная ипотека.
— Что… что ты сделал? — простонал он.
— Я, — сказал я, вытирая со лба пот и муку с «Сопливого Котла», — добавил яйцо в наш общий суп. Чтобы было что удержать, пока всё остальное уплывает. Теперь, простите, у меня дел по горло. Надо считать, сколько у нас осталось спасательных жилетов и сухих завтраков.

Наше время. Город N, Россия.

Программист Артём был уверен, что его главный враг — это утренний будильник. Но сейчас ему явился новый кандидат: его же собственные руки, которые на полном автомате варили «Доширак» и разбивали в него яйцо. В голове стучало: «Сто двадцать секунд. Не больше. Иначе желток станет как резиновая совесть».

И ещё стучало. В висках. Обрывки фраз: «фактор обиды», «журнал «Весёлый Ныряльщик», чьё-то лицо, искажённое не злобой, а страшным, обидным пониманием, что твой гениальный проект всего лишь очень громко… бульк.

— Кошка, — сказал Артём пустому воздуху. — Надо меньше читать перед сном.

Он посмотрел на экран. Руководительница его отдела, Татьяна Гордеевна, женщина с характером трёхголового дракона в юбке-карандаш, слала сообщение: «Артём! СРОЧНО! Генерация тестовых данных для нового ядра «Гея-Синтез»! Мы делаем прорыв! Не подведи!»

«Гея-Синтез»… Почему от этого названия холодело внутри? Он глянул на новости. Корпорация «Гея-Энерджи» гордо отрапортовала: «Завершаем настройку первой в мире термоядерной… квантово-гравитационной… гипербуровой установки под мегаполисом!»

Под самим городом. Где, как знал Артём по старой геологической карте, проходил тектонический шов размером с хорошую обиду всей Сибирской платформы.

Руки сами потянулись к клавиатуре. Он не был героем. Он был бэкэнд-разработчиком с мигренью. Но он вдруг понял, что «тестовые данные» — это просто очень вежливый способ попросить его написать красивый отчёт о том, как всё взлетит на воздух. А его предки, судя по снам, были мастерами по части взлётов. Особенно вниз.

Он набрал ответ: «Татьяна Гордеевна! Готовлю данные. Но возник юридический вопрос: прописана ли в наших страховых полисах ответственность за случайное создание морского побережья в центре мегаполиса? И есть ли у нас партнёр среди производителей надувных лодок?»

Ответ пришёл мгновенно: «Артём, что за бред? Ваша задача — код, а не фантазии!»
Он посмотрел на яйцо в его лапше. Хрупкое. Глупое. Совершенное. Центр его личной, маленькой, кипящей вселенной.

Он не стал его доедать. Взял куртку. У него не было плана. Было только смутное, неистребимое чувство, что если сейчас не сделать что-то максимально идиотское, правильное и не по инструкции, то потом будет не до лапши. Потом будет только очень мокро, очень глубоко и безумно стыдно перед лицом того старого харчевника, который где-то там, в глубине памяти, ждал отчёта.

На улице было слякотно и промозгло. А вдали, в здании с логотипом «Гея», горели этажи. Горели тем самым настойчивым, багровым светом, который он уже видел когда-то. Светом Красивой Цифры, которой наплевать на журналы, на надувные лодки и на яйца, не успевшие свариться.

Артём Сидоров тряхнул головой и зашагал. У него было новое хобби: коллекционирование неприятностей вселенского масштаба. И, кажется, коллекция сегодня должна была пополниться.