Сказ про то, как либерал державу развалил

(Редюард Кеплинг в переводе с того на этот)

Не захотел больше Змей либералом быть: решил правду говорить и покаяться во всех грехах своих вподлибёрнутых (что-то сродни «подколодным»), т. е. исподтишка не кусаться, птичьих гнёзд не разорять, шкуру, чтоб не менять её всякий раз, решил вообще не носить.

День так живёт, два терпит, третьи сутки заканчиваются - никто про Змея не вспоминает. Желудок его к хребтине стал прирастать. Решил Змей напомнить о себе и приполз к главному своему спонсору:

- Что-то совсем позабыл ты обо мне, Вельзевулушка.

Оглядел Вельзевул Змея-либерала с макушки до кончика хвоста, не скрывая во взгляде презрения, и, с трудом сдерживая порывы гнева своего бесовского, прохрипел словно из преисподней, хладом дышащей:

- Ты бы ещё причастился, прежде чем ко мне, Вельзевулу, божеству Аккаронскому, князю бесовскому, повелителю мух, мор приносящих, прийти и вопрошать меня осмелился! Помню, босой да нагой ты ко мне впервые заявился с просьбой слёзной - принадлежать мне всецело и без остатку, - тут Вельзевул сглотнул дожеванного им барашка, протяжно выпустил из глотки скопившуюся порцию серного газа и продолжил, рыкая: - чтобы с голоду в подворотне Самарийской не помереть, обещал демократов да коммуняк ни на минуту в покое не оставлять… И, что!? Третьи сутки эти псы бреховитые лгут и словоблудят на всех перекрестках, на всех углах, во всех подворотнях - и ответа достойного не встречают слова их мерзкие…

Весь задрожал внутри Либерал – куда спесь молодецкая девалась…

Дернулся было извиняться и в верности вечной клясться, зубами чакая, -да ни тут-то было: злыдня адская бельмами своими отрешённо блинькнула и проговорила что-то о кончине либераловой на помойке.
 
«Всё, Либёрушка мой сладкий, - думалось горько так и протяжно, как грустное котомартовское «мя-а-а-у-у-у» в ночи провокатору светскому, - больше не блистать тебе на раутах столичных речами твоими складными, на борьбу вдохновляющими против несправедливости вопиющей и социальном неравенстве. Не засверкают больше виниры твои белизной неземной под бокалы шампанского вечернего… Не потекут больше слюнки львиц светских при виде тела твоего мясистого и аппетитного, фраком обрамленного…»

Мозги Либерала лихорадочно заработали: необходимо было срочно сделать что-то такое, что заставит Вельзевула простить его и вернуть под свою протекцию. Но что? То, что раньше никак ни у кого не получалось!

Живой организм Либерала, - еле-еле душа в теле - движимый недостатком в крови оживляющих веществ, наверное, - гемоглобина, а кормить его больше некому стало: бог сам милостыню просил - на него надёжа, как на ёжа; коммунисты с демократами в перманентном состоянии конфронтации находились – им не до него стало, да и не простили бы они никогда его нападок на них, а у черта он сам теперь в опале... Начал неистово размышлять и осознал-таки тогда Либерал, что действовать ему надо, и словно торкнула его эврика: «Надо развалить что-то… М\б, Пизанскую башню подтолкнуть, чтобы грохнулась, наконец окаянная … Нет - терроризмом попахивает…»

Либералу надо было понять, что в мире творится, чем державы живут, как они меж собой ладят. И стал он конференции и съезды с пленумами посещать.

Посещал-посещал да и удумал - ракеты стратегические у страны с воодушевлением распилил. Тщета! - мало этого для Вельзевула показалось, не простил черт ещё Либерала. Дальше пошёл Либерал по миру себя показывать, красоваться. Не сдавался неуёмный.

Долго ли коротко ли по кабинетам разным ходил он, но доверие к себе у всех вызывать научился. Активный, деятельный стал: то он там что-то ограничивает, то здесь что-то разваливает, то он на Кольском полуострове, то на  континентальном шельфе Баренцева моря. Фонды всякие заморские понаприглашал, гранты ученым понавсучивал: все ближе к сути подбирался.

Самое главное - делал все не своими руками, а убеждением власть предержащих. Наконец двух вседержителей лбами столкнул – одного на даче в Крыму запер, а руками другого родную империю развалил: троих исполинов, властью обладающих в местечке безлюдном свёл и семидесятилетнюю мечту всего мира тремя росчерками перьев осуществил. Не стало царства, зависть и страх внушающего.

Вельзевул тут же перед Либералом предстал - величественный и всемогущий.
- Вот, - говорит, - теперь угодил! А во имя окончательного примирения целуй пятки моих сапог и владей миром.

Либерал с облегчением выдохнул: Прощен… Торжественно преклонил
колено пред Вельзевулом и запечатлел долгий поцелуй на каблуке своего покровителя.

Дальше всё как в сказке про восточного джинна из кувшина для Либерала развиваться начало: захочет - Варна; возжелает - Монблан. Богатства - пыль земная - сами на его счетах оседать стали. Торжество благоденствия в стране наступило: каждый обрёл возможность осуществлять свои мечту. Наконец-то. Лишь бы чухнуться успеть!

«А кто не успел – я не виноват.» - покрутил Либерал «фонарики» перед своим носом и уполз навсегда - исчез, говорят, в офшорной зоне.

Так там по сей день и пребывает да добра проживает.