Возраст не в паспорте

Паспорт Василий доставал редко, так как не любил отсчитывать от собственного рождества неумолимо прибавляющиеся годы. Простая арифметика, а результат "пятьдесят три" особой радости не вызывал. Цифра аккуратная, официальная, но к его внутренним ощущениям не имеющая почти никакого отношения. Он легко отжимался пятьдесят три раза за подход, подтягивался двадцать пять, проходил по парку по десять километров, если погода не капризничала. Многолетняя привычка держать себя в форме никуда не делась.

Поэтому паспорт лежал в ящике стола под документами, утратившими срочность: пенсионным удостоверением флотского офицера, старыми служебными записями и несколькими пожелтевшими фотографиями с корабля. Подальше от пытливых глаз прекрасного создания, соседки по лестничной клетке, слишком часто задававшей простой и опасный вопрос: "А сколько вам лет?"

Со службы он ушёл спокойно, без горечи и громких слов на прощание. Просто однажды понял, что море остаётся морем, но его вахта закончена. Развод случился раньше, так же тихо, без скандалов, как бывает у людей, которые долго пытаются сохранить отношения без любви, перевести их в подобие дружбы, но однажды честно признают — не получилось.

Теперь жизнь текла размеренно. Утренние прогулки, редкие встречи с бывшими сослуживцами, привычка смотреть прогноз погоды, словно перед выходом в море. Конечно, весёлые посты в Telegram, куда сегодня без этого? И ещё соседка. Как выяснилось, владелица кафе на углу, куда он заходил почти каждую неделю, иногда просто так, без повода.

Интерес оказался взаимным. Бывший блестящий флотский офицер и яркая женщина лет тридцати восьми. Спокойная, подчёркнуто внимательная, она сразу заметила его, импозантного мужчину с аккуратной сединой, осанкой, которую не подделаешь, и голосом, в котором слышались привычка к командам и уважение к порядку.

Они не торопили общение. Разговоры обрастали темами постепенно. Сначала — о кофе, погоде, пустяках, потом — о книгах, путешествиях, и о том, как с годами странно меняется вкус к жизни. По счастливой случайности выяснилось, что живут рядом. Ирина, так звали новую знакомую, слушала Василия сосредоточенно, не перебивая. Он ловил себя на том, что подбирает слова для неё точнее, чем обычно. Его останавливала лишь разница в возрасте.

"Годы, — подумал он однажды, — это всего лишь биологическое состояние организма и социальный статус. Стоит начать всерьёз жить с оглядкой на них, и ты начинаешь стареть".
Мысли эти не пугали его, скорее служили внутренним ориентиром, чем-то вроде личного навигационного знака. Именно такого сценария ему не хотелось.

Встреча с Ириной открыла для Василия забытый мир, в котором он вдруг снова начал удивляться. Удивление предстало не эмоцией, а состоянием, тем редким, почти профессиональным навыком, который он когда-то утратил, как моряки теряют берег из виду, уходя из базы в точку формирования конвоя. Стал поражаться тому, как солнечный свет ложится на столик у окна, что чужой смех может быть тёплым, что вечером хочется не включать телевизор, а открыть блокнот (компьютеру он всё ещё до конца не доверял).

Блокнот был старым. Когда-то он писал в нём флотские юморески для друзей, острые и ироничные. Иногда — стихи, не для публикаций, а для женщин, которых любил, посвящения в альбомы, смешные тексты для открыток, лирические строки для фотографий, важных только двоим.

Теперь он смотрел на чистые страницы иначе. Не как на возможность высказаться, а как на пространство, где можно быть честным без свидетелей и оправданий. Ему, "морскому волку" (так, шутя, называла его Ирина), вдруг захотелось написать нечто не мимолётное, не легковесное, а по-настоящему значимое. О своём опыте, чувствах и интуиции, ангелах-хранителях, выборе и о том, как живётся людям, прошедшим большие жизненные дистанции.

Он не знал, будет ли это рассказ, эссе или просто открытый разговор с собой, но впервые за долгое время такое желание оказалось серьёзным.

Несколько недель они не встречались, ни в кафе, ни дома. Василий с головой ушёл вo вновь обретённое творчество.

Однажды Ирина увидела его снова. Он почти подбежал к ней в кафе, поздоровался и вложил записку ей в ладонь. Прочитала она её позже, подняв глаза уже тогда, когда он выходил, не оглядываясь. "Хочу продолжения наших разговоров". В его шагax не было даже намёка на прощание, походка больше была похожа на обещание.

Вечером он открыл блокнот и сердце, прочитав Ирине свой текст о наболевшем и о смысле жизни. Финальным аккордом его литературно-философских размышлений стали слова: "Возраст — не в паспорте, oн измеряется не годами, а потерянным удивлением. Когда удивление уходит, мир перестаёт казаться чудом и превращается в привычный пейзаж за окном. Человек начинает жить по инерции, увядая".

Она, подумав всего мгновение, ответила ему в тон: "Пока удивление возвращается, курс выбран правильно".

"Да у нас тандем!" — рассмеялся только что родившийся писатель.

Она поцеловала его первой. Но это уже начало другой истории, той, из которой море никуда не делось, а подтверждения счастья были бы излишними.

P.S. Иногда жизнь не даёт новых лет, а всего лишь возвращает человеку глубину. И если вдруг появляется желание снова задавать вопросы, смотреть внимательнее и писать не для отчёта, а по внутренней необходимости, значит возраст, действительно, остался не в паспорте, а где-то далеко за кормой.