Шушарик - мой сценарный бесенок

Всё началось слишком хорошо. Сценарий лежал у меня в столе три года, пока я не решилась: буду снимать. Сама. Без денег, зато с энтузиазмом. Я нашла двух операторов — Артёма и Лёшу. Артём — философ со стабилизатором, говорил о «поэзии кадра». Лёша — технарь, обожал объективы с магическими свойствами и цитировал Тарковского. Отдельно каждый был гением. Вместе — они стали проблемой.

Но я тогда не знала главного. Не знала, что в каждом творческом проекте, рождённом из дрожи в животе и бессонных ночей, заводится свой персональный демон. Не страшный, нет. Мелкий. Пакостный. Сценарный бесёнок.

Он появляется, когда ты печатаешь слово «Конец», и селится между строчками. Питается он не страхом, а творческими раздорами, истериками актёров и запахом горящего дедлайна. Чем масштабнее хаос, тем он сытнее и веселее.

Мой бесёнок, как я позже узнала, звался Шуршариком. Он был ростом с кофейную кружку, весь лохматый, с вечно перемазанными в чём-то чёрным пальцами и парой беспокойных, похожих на катушки от плёнки, ушей. И жил он, само собой, в моей сценарийной папке.

Первые признаки я списала на стресс. На собрании у меня в квартире Лёша неожиданно пролил кофе на раскадровки Артёма. «Неловкость», — сказала я. Артём «случайно» удалил папку с тестовыми цветокоррекциями Лёши. «Технический сбой», — подумала я. Шуршарик, невидимый, сидел на люстре и хихикал, подбрасывая в кофе щепотку раздора вместо сахара.

Я тем временем героически провела кастинг, нашла потрясающих актёров-энтузиастов и даже договорилась о съёмках в заброшенной типографии — это же была просто фантастика! Весь мир был за меня. Кроме Шуршарика.

За два дня до съёмок он вышел на тропу войны. Видимо, почуял, что если мы всё организуем, то ему будет нечем питаться. И началось.

Сначала позвонила Аня, исполнявшая главную роль. Голос был виноватый и слегка ошалеший: «Мне предложили рекламу шампуня… Съёмки как раз в наши дни. Я… я не могу отказаться, это же деньги». Потом позвонил Кирилл. Потом — Маша. Трое ключевых актёров. Все — на «коммерческий проект». Их как будто подменили.

А в чате операторов творился ад. Артём написал десятисообщную простыню о том, что «истинная операторская работа — это импровизация, а не рабство у сториборд». Лёша ответил ему скриншотом учебника по кинематографии с подчёркнутой фразой «композиция — это фундамент» и саркастическим «понял, поэт». Они спорили о том, кто будет главным на площадке, с таким пылом, словно решали судьбу Оскара, а не мой скромный короткометражный фильм.

Я сидела посреди комнаты, обложенная распечатанными сценариями, и чувствовала, как проект, моё любимое дитя, рассыпается в прах. И тут я увидела его.

Из-под дивана вылезла маленькая лохматая мордочка. Пара блестящих бусинок-глаз смотрели на меня с любопытством. Он держал в лапках мою запасную флешку и явно собирался её грызть.

— Эй! — крикнула я, не думая.
Он вздрогнул, флешка звякнула об пол. Мы замерли, глядя друг на друга. И тут меня осенило. Всё. Всё это — пролитый кофе, удалённые файлы, сбежавшие актёры, истерика гениальных операторов — это же не просто череда неудач. Это система. Слишком абсурдная, чтобы быть случайной.

— Это ты? — тихо спросила я.

Шуршарик надул щёки и издал звук, похожий на лопнувшую плёнку. Он не стал исчезать. Видимо, понял, что я его вижу. Он подобрал флешку, подошёл и протянул её мне. На ней висел клочок бумажки, исписанный странными каракулями. Присмотревшись, я разобрала: «СЦЕНА № 40. ИНТ. КВАРТИРА. НОЧЬ. РЕЖИССЁР В ОТЧАЯНИИ. В КАДРЕ ПОЯВЛЯЕТСЯ БЕСЁНОК».

Я медленно опустилась на пол. Он уселся напротив, свернув хвост крендельком.

— Зачем? — спросила я.

Он зашебуршал ушами-катушками, и в воздухе будто проявились образы: я, сгорбившаяся над ноутбуком; пылающие спором лица Артёма и Лёши; испуганные глаза актрисы, получающей «то самое» предложение. И чувство… липкое, сладковатое чувство паники и раздора, которое он с жадностью вдыхал, как аромат свежей выпечки.

— Ты питаешься этим? — уточнила я. Он кивнул, довольно потирая лапки.

Вот оно. Не форс-мажор. Не происки судьбы. Не моя некомпетентность. Вмешательство магического существа. Мелкого, вредного, но… признающего правила игры.

Я вздохнула. Гнев ушёл. Осталась лишь сюрреалистичная усталость.

— И что теперь? — спросила я. — Проекту конец?

Шуршарик помотал головой. Он порылся в своей лохматой шёрстке и вытащил крошечный, размером с пуговицу, свиток. Развернул. Там было нарисовано: 1) Чай с печеньем. 2) Один оператор. 3) Новые лица (с стрелочкой на помятый лист с контактами из старой воркшоп-записи). 4) Через месяц.

Я рассмеялась. Это был чертовски хороший новый план.

— Ладно, — сказала я. — Но с условием. Больше — никакого вредительства. Иначе… — я погрозила ему пальцем, — я найду экзорциста из гильдии сценаристов.

Шуршарик испуганно прикрыл лапками уши, затем кивнул и радостно подпрыгнул. Он растворился в воздухе, оставив после себя лишь лёгкий запах старой киноплёнки и кофе.

На следующее утро я написала в общий чат: «Ребята, проект приостанавливается. Артём, Лёша — вы оба гении, но ваши вселенные несовместимы. Желаю вам найти свои идеальные проекты». Спор мгновенно прекратился. Они даже показались обиженными, что битва так внезапно закончилась.

Через месяц, с одним-единственным, спокойным оператором и новыми, жадными до дела актёрами, мы тихо и без истерик отсняли мой фильм. На первой же заброшенной локации, на краю кадра, я иногда замечала шевеление в тенях. И однажды, в коробке с бутафорским реквизитом, нашла идеально отточенный карандаш и горсть конфет в обёртках цвета киноплёнки.

Шуршарик, видимо, понял: со счастливой, работающей командой можно договориться. И даже получить свою, маленькую, роль в титрах. Где-то в самом конце, между «каскадёром по кошкам» и «отдельная благодарность моей бабушке», теперь стоит скромная строчка: «Консультант по творческому хаосу — Ш.».