Александр Дюма, Роман о Виолетте - 2. Часть 88

ГЛАВА ВОСЕМЬДЕСЯТ ВОСЬМАЯ
 

– Мне кажется, тебя больше всего раздражает финал пьесы, где происходит суд над Миледи, – спокойно сказал я. – Можем начать разбор с этого фрагмента, если хочешь.

– Какой суд, Дуду?! – воскликнула Виолетта. – Это шутовское шоу, предназначенное для того, чтобы лишний раз позлить и запугать Миледи. Этим негодяям недостаточно было просто убить её, они решили ещё и поиздеваться над ней. Если бы это был суд, то был бы беспристрастный судья. Его в пьесе мы не находим. Был бы обвинитель, не являющийся свидетелем, и не состоящий в дружеских отношениях со свидетелями обвинения или свидетелями защиты. Такового нет. Нет и свидетелей защиты. На суд приглашён палач – это запредельно! Палач вдруг тоже превращается в свидетеля обвинения и в обвинителя, хотя он не имеет для этого никаких оснований.

– Погоди-ка, дорогая, – перебил я её. – Почему он не имеет оснований? Ведь он также пострадавшая сторона. Его брат погиб из-за неё!

– Даже если бы это было так, то палач уже учинил над ней свою расправу и оставил её в покое после этого, – возразила Виолетта. – Он решил, что ей положена кара в виде такого же клейма, которое получил его брат. Без суда и разбирательства он сам незаконно вынес и незаконно исполнил этот приговор. Во всяком случае на этом он должен был быть удовлетворён и незачем ему было вмешиваться в это дело повторно. Такова практика любых судов в любом государстве – за что человек наказан единожды, за то повторно его не судят и не наказывают.

 – Должен признать твою правоту, – согласился я. – Объективный суд интересуется историей жизни подсудимого и его криминальным прошлым, но повторное наказания за эти деяния не практикуется.

– Лорду Винтеру тоже нечего было делать на этом суде, – продолжала Виолетта.  – Это представитель вражеского государства, с которым в ту   пору Франция находилась в состоянии войны. Его обвинения были бы несущественны, даже если бы Бекингем был французом, потому что Миледи не убивала Бекингема, а за деятельность Фельтона она ответственности нести по закону не могла. В те времена не рассматривалось такое преступление, как побуждение к убийству. Лишь само убийство было преступлением.

– Не уверен, что ты права, – возразил я.

– Даже если бы Миледи собственными руками убила Бекингема, она убила главу вражеской армии, с которой Франция воевала, – продолжала Виолетта. – За это ей полагалась награда. И собственно именно в качестве аванса за этот подвиг разведчика или диверсанта она получила открытый патент от кардинала Ришельё, освобождающий её от ответственности за устранение её врагов здесь, во Франции. Так что и за гибель Констанции Бонасье она не должна была нести ответственность, ведь её была выдана бумага, являющаяся ещё и индульгенцией, так как Ришельё – это кардинал, лицо, обладающее высшим духовным саном на территории Франции, выше него лишь Папа и конклав.

– Но ведь она отравила невинную женщину! – напомнил я.

– Не такой уж невинной она была, ведь она занималась сводничеством супруги Короля с иностранным вельможей! – возразила Виолетта. – Если бы об этом было известно Королю, он, как минимум, засадил бы её в Бастилию пожизненно, а возможно, что и просто велел бы повесить. Во всяком случае сам Атос повесил свою супругу за гораздо меньшее преступление. И, кроме того, виновность Миледи в смерти Констанции не доказано. Ни один суд не принял бы утверждения обвинителей без доказательств. Нет формальных доказательств в том, что Миледи замыслила убийство с помощью яда, вино в кубке не исследовал ни один химик или врач, вскрытие тела Констанции не производилось, свидетелей того, что именно Миледи положила в кубок отраву, не было. Ведь могло быть и так, что Миледи не знала, что вино отравлено, или же она сама хотела принять яд, после чего передумала, оставила кубок и бежала из монастыря. Эти версии никто не исследовал. Их никто и не выдвигал. Но суд, беспристрастный и честный, должен был рассмотреть все версии и выбрать единственную на основе доказательств. А ведь доказательств не было. Были лишь утверждения.

– Мушкетёры сами были свидетелем этого преступления! – напомнил я.

– Дюма, мы обсуждаем не книгу, а пьесу, – возразила Виолетта. – К тому же они были свидетелями последствия, а не действий. На суде требуется представить доказательства, а не воспоминания. А когда свидетели последствий являются и судьями, и обвинителями, защитников нет, а документ, оправдывающий действия обвиняемой и защищающий ей, ранее отнят у неё силой и использован в качестве документа, оправдывающего незаконные действия обвинителей, это же курам на смех! Отнятое силой не становится законной собственностью. Если бы было так, тогда все пираты мира, все разбойники с большой дороги стали бы законными обладателями награбленного ими имущества, денег, драгоценностей. Атос отнял эту бумагу и представил дело так, что бумага будто бы дана ему и оправдывает его действия. Но бумага была дана не ему, а Миледи, и она оправдывает действия её, а не его! Кардинал имел полное право отправить всю весёлую четверку в Бастилию и даже на плаху. Ведь они пытались предупредить врага о готовящейся против него диверсионной операции, спланированной и осуществлённой главой французских войск, первым министром! И они взяли на себя смелость судить агента первого министра! Ну и главное. Вся эта сцена чисто эмоционально оставляет ощущение мерзости. Шестеро мужчин, не считая четырёх слуг, обложили словно охотники волка одну несчастную женщину, молодую и не столь уж подлую, как они это воспринимают. Устроили себе на потеху жестокое и несправедливое судилище, припомнили ей грехи, за которые она уже дважды понесла наказание, и в итоге казнили её.

– Почему ты сказала, что она уже дважды понесла наказание? – удивился я.

– А ты посчитай! – напомнила Виолетта. – Достоверная вина за ней была лишь в том, что она уговорила монашка помочь ей сбежать из монастыря, куда была помещена против воли. Ничего другого за ней не было.

– А кража святых даров из монастыря? А смерть этого монашка? – возразил я.

– Святые дары украл монашек, и, кстати, на суде он взял всю вину на себя, – продолжала Виолетта. – То, что это не так, или не совсем так, мы знаем лишь по подозрению брата этого монашка. Но любой брат, если он любит своего брата, будет выгораживать его и обвинять во всём всех прочих. Это не удивительно, но ведь далеко не факт, что он прав. А в отношении смерти монашка – ведь он совершил самоубийство. Не может нести ответственность за это девушка, которую он полюбил. Ну если она не любила его в ответ, разве это вина? Разве это преступление – не полюбить ответно? Или даже если когда-то она его тоже любила или ей казалось, что она его любит, они ведь не были женаты. Если она его разлюбила, никто не может её осудить за то, что она решила с ним расстаться. Знаешь, Дюма, если всех женщин, которые решили расстаться со своим любовником, судить и казнить за это, тогда во Франции не останется ни одной мало-мальски симпатичной молодой женщины. Я говорю тебе это со знанием дела.

Мне не понравилось это утверждение.

– Итак, твоё резюме? – спросил я.

– Напомню, что, скорее всего, Миледи вовсе не заставляла монашка самого также бежать из монастыря. Это тоже нигде не подтверждено, ничем не доказано. Итак, вся её вина лишь в том, что она не желала оставаться в монастыре, куда её поместили насильно, и воспользовалась первой возможностью, чтобы прекратить это, – продолжала Виолетта. – Строго говоря, это – единственная её вина. За это она была наказана уже дважды, говорю я. И оба раза незаконно! Первое наказание – это клеймо, которое ей поставил на плечо силой и незаконно брат монашка, оказавшийся по совместительству палачом. Который возомнил себя ещё и судьёй. Да его самого за это следовало бы заклеймить и уволить!

– Ну, допустим, – согласился я. – Какое второе наказание?

– А второе наказание в том, что её повесил ваш драгоценный и разлюбезный граф де Ла Фер! – напомнила Виолетта. – Он её повесил за клеймо. И более ни за что. На ней не было иной вины.

– Его разозлило, что она не призналась ему в этом, – сказал я.

– Но если она получила клеймо невинно, почему она должна была сообщать кому-то об этом? – не унималась Виолетта. – Не рассказывала, и правильно делала! Так и следовало поступать! Если бы не оплошность, если бы она не упала с коня и не потеряла сознание… А граф тоже хорош! На брачном ложе он не смотрел на плечо жены, а когда ему показалось, что ей не хватает воздуха, он разрезал платье так, что плечо стало видно! Что за ерунда, Дюма! Если беспокоишься о состоянии здоровья своей жены, распусти или разрежь шнуровку на платье, или само платье, но к чему тебе разглядывать плечо? Ладно, не в этом дело. А дело в том, что он её всего лишь повесил, как вам такое нравится, господа? Повесил за то, что у неё было клеймо! Само по себе клеймо – это уже наказание, и доказательство того, что наказание человек уже понёс. С какой стати он решил казнить её за то, что у неё было клеймо? А я скажу тебе, с какой стати! Он не захотел разводиться с ней, не захотел делить с ней своё наследство. Так это выглядит, и так оно и было бы на самом деле, если бы эти твои мушкетёры были бы не книжными героями, а реальными людьми. Ваш Атос, граф де Ла Фер, негодяй, господин Дюма, подлый мерзкий и отвратительный тип, жестокий самодур, который выбрал для своей жены мучительную смерть, даже не удосужившись узнать, каким образом и почему у неё оказалось это клеймо. А ведь он говорил, что любит её больше жизни. Боже, как ничтожны клятвы любви таких чванливых дворян! Век бы не слышать ничего подобного! Итак, это было повторное наказание за преступление, которого она не совершала. И повторное наказание намного более жестокое, чем первое. Мерзко, подло, противно! А затем, узнав, что она выжила, Атос пригрозил ей новой казнью. За что? Ведь она тогда ещё не убила Констанцию!

– За попытки убить их самих, – напомнил я.

– Попытка – не преступление, – возразила Виолетта. – Были во Франции времена, когда даже мыслить не так, как все, было достаточным преступлением для того, чтобы попасть на гильотину, но ведь ты пишешь не о таких временах, Дюма! А в те времена, о которых ты пишешь, попытка отравления в том случае, если само отравление не произошло, не привело бы к казни. Нет, Дюма. Финал твоей пьесы очень жесток, невероятно несправедлив, неимоверно неуместен. А самое отвратительное – это то, что это именно финал. Это последняя сцена в твоей пьесе. Так что невольно она становится кульминацией. Говори, что хочешь, защищай свою пьесу, как тебе в голову придёт, но я считаю её отвратительной по самому построению её фабулы и по тому, как в финале высвечивается этот самый спорный момент твоей книги – он представлен как наивысшее достижение твоего авторского гения. Мерзко, гадко, отвратительно.

– А что в твоём варианте? – неосмотрительно спросил я.

– Я так и знала, что ты не удосужился его прочесть, – сказала Виолетта и презрительно сморщила носик. – Если тебе лень прочесть, изволь, я скажу. Во-первых, ради оправдания твоего графа де Ла Фер, ради оправдания всех твоих мушкетёров и этого неинтересного для меня лорда Винтера, я добавила злодеяний Миледи. Я сделала её действительно злодейкой, каковой в твоей книге она вовсе не является. Во-вторых, в моей версии мушкетёры хотя бы постарались сделать видимость настоящего судебного разбирательства. Используя открытый документ, они официально пригласили судью и палача. Хотя палачу не следовало присутствовать на судебном разбирательстве, но я оставила эту дичь. Итак, судья отверг почти все обвинения, кроме обвинения в смерти Констанции Бонасье. Но и в этом случае мне показалось, что ни один судья в мире не приговорил бы Миледи к отсечению головы только лишь за то, что она отравила Констанцию, при том, что доказательств этого не было представлено. Поэтому я дерзнула добавить дополнительные мотивы этого судьи.

– Какие? – спросил я.

– Прочитай, узнаешь, – ответила Виолетта. – Я написала эту пьесу ради единственного читателя – ради тебя. Но и этот единственный читатель ограничился чтением только двух актов из пяти. Что ж, если так, тогда пьеса заслуживает сожжения.

– Не спеши! – предостерёг я. – Я прочитаю её полностью. Обещаю.