Александр Дюма, Роман о Виолетте - 2. Часть 89

ГЛАВА ВОСЕМЬДЕСЯТ ДЕВЯТАЯ
 

Я открыл концовку пьесы Виолетты. Три последние сцены были посвящены событиям после казни Миледи. После этого я открыл свою пьесу, то есть, точнее, пьесу Огюста Маке.

АТОС: Опустите ваш пистолет, Портос! Эту женщину следует судить, а не убивать. Подойдите, господа!

МИЛЕДИ: (падает на стул) Кто вам нужен, господа?

АТОС: Нам нужна Шарлотта Баксон, которая звалась графиней де Ла Фер, а затем графиней де Винтер, баронессой Кларик.

МИЛЕДИ: Вы хорошо знаете, что это – я.

АТОС: Пусть так! Я желаю услышать это признание из ваших уст.

МИЛЕДИ: Что вам от меня нужно?

АТОС: Мы хотим вас судить согласно вашим преступлениям; вы вольны защищаться, оправдывайтесь, если сумеете. Д’Артаньян, вам обвинять первому.

Д’АРТАНЬЯН: (появляясь на пороге двери) Перед Богом и людьми я обвиняю эту женщину в отравлении Констанции Бонасье, умершей на моих руках два часа назад в монастыре кармелиток в Бетюне.

* * *

«Стоп! Почему два часа назад? – мысленно спросил я сам себя. – Какие два часа назад? Они долго её разыскивали и выслеживали! Ну Маке! Был бы ты моим сыном, я вздул бы тебя хорошенько!»

– Знаешь, Виолетта, театральные законы иногда заставляют сжимать время действия.

– Зачем, для чего? – удивилась Виолетта. – Сокращать количество мест действия ради экономии декораций и ускорения перехода от одной сцены к другой, это я понимаю. Но не признаю, потому что технические проблемы не должны сковывать творческую мысль автора. В конце концов, в древнем Риме на арене ставили табличку с надписью «Дворец» или «Лес», или «Море», или же «Пустыня», и все зрители понимали, что место действия – то, что написано на этой табличке. Это только во времена Калигулы стали изобретать механизмы, которые смогли преобразовать арену в море, в лес и так далее. Огромные расходы на потеху толпы. Но скачки во времени вовсе не мешают театральной постановке. Ведь и у тебя в пьесе время действия в прологе совсем не совпадает с временем действия остальной пьесы. Между отдельными актами может пройти много времени. А я считаю, что и между отдельными сценами – тоже.

– Весьма новаторские мысли, – прокомментировал я. – С твоего позволения я продолжу чтение.

* * *

АТОС: Милорд де Винтер, ваша очередь.

ВИНТЕР: (на пороге двери) Перед Богом и людьми я обвиняю эту женщину в подкупе морского офицера по имени Фельтон, которого она заставила убить герцога Бекингема и за смерть которого, на этот момент, Фельтон заплатил своей головой. Убийца Бекингема, убийца Фельтона, убийца моего брата... я прошу правосудия для вас и заявляю, что если я его здесь не найду, то осуществлю его сам.

* * *

– Ну и скажи мне, Дюма, для чего этот суд, если в любом случае Винтер пообещал расправу? – воскликнула Виолетта. – Фактически это насилие, от которого у неё нет шансов защититься, весьма конкретная угроза убийства. Это же лишает её мотивации в том, чтобы оправдываться. А поэтому недостаточно убедительное самооправдание нельзя поставить ей в вину. Её сначала нравственно сломили, пообещав расправу над ней в любом случае, а затем устраивается этот фарс в виде показного судилища! Как должны реагировать на это зрелище зрители с мозгами и с сердцем?

– Не переживай, таковых, как правило, мало в зрительном зале, – ответил я. –  Средний зритель реагирует не на содержание, не на смысл, не на суть, а на показываемые ему эмоции.  Даже средней руки пьеса при условии талантливой игры актёров будет принята восторженно, тогда как даже самая гениальная пьеса при плохой игре актёров обречена на провал.

– И, конечно, поэтому, господин Дюма не очень-то  старался сделать пьесу шедевром, – едко произнесла Виолетта.

«Маке, я тебя задушу! – подумал я. – Ну не задушу, конечно, но… Что бы такое сделать с тобой, не выходя за рамки законности, приличия и гуманности? Ума не приложу».

– Продолжим чтение, – сказал я, овладев собой.

* * *

АТОС: Моя очередь! Я женился на этой женщине, когда ей было семнадцать лет, я женился на ней против воли моего отца, я ей дал свое состояние, я ей дал свое имя. Однажды я обнаружил, что она заклеймена. У этой женщины клеймо в виде лилии на левом плече.

* * *

– Это преступление? – спросила Виолетта. – А почему он не добавил: «И поэтому я её повесил без суда, без следствия, без желания выслушать её объяснения и без возможности ей оправдаться»?

– Продолжим, – снова сказал я.

* * *

ЧЕЛОВЕК В МАСКЕ: (в дверях) Я свидетельствую это!

МИЛЕДИ: Кто произнес: «Я свидетельствую»?

ЧЕЛОВЕК: Я.

МИЛЕДИ: Я вас призываю найти тот трибунал, который вынес это подлое решение! Я вас призываю найти того человека, который его осуществил!

ЧЕЛОВЕК: (сбрасывая свою маску) Он здесь!

МИЛЕДИ: (падая на колени) Кто этот человек! Кто этот человек?

ЧЕЛОВЕК: О, вы меня хорошо узнали!

МИЛЕДИ: А!

* * *

– Дюма, что за чушь? – воскликнула Виолетта. – Она требует найти трибунал. Это логично, потому что очень важно именно то, насколько законно было поставлено ей клеймо! На этом и надо было настаивать, и на это у них нет ответа. Но почему-то она добавляет совершенно бессмысленную просьбу найти человека, который это осуществил. Зачем, для чего? Найти трибунал нужно для того, чтобы проверить законность. А находить исполнителя с какой целью? Чтобы убедиться, что это было сделано? Разве наличие клейма недостаточно убедительно доказывает, что это осуществлено? И вот этот палач говорит, что он здесь и готов подтвердить всё. Что именно он может подтвердить? Ничтожный факт, что он сам поставил это клеймо? Это не имеет значение. Личность палача не меняет сути. А вот дать ответ, где этот трибунал, который вынес этот приговор, он не может. Точнее, если он его даст, то станет ясно, что клеймо поставлено незаконно! А то, что она его узнала и воскликнула это дикое «А!», вовсе не является подтверждением её вины или признанием законности наказания. Она просто ужаснулась от того, что и ещё один её мучитель явился сюда, чтобы продолжить терзать её тело и душу. Дюма, как же ты жесток к ней!

– Я продолжаю, – снова сказал я, потому что мне было нечего сказать, кроме этого.

* * *

ВСЕ: Вы?

ЧЕЛОВЕК: Я брат человека, которого вы любили, которого вы погубили и который лишил себя жизни из-за вас. Я брат Жоржа.

АТОС: Шевалье Д’Артаньян, какую меру наказания предлагаете вы для этой женщины?

Д’АРТАНЬЯН: Мера — смерть!

АТОС: Милорд де Винтер, какую меру наказания предлагаете вы для этой женщины?

ВИНТЕР: Смертную казнь!

* * *

– Смотри, Дюма, – вновь перебила чтение Виолетта. – Палач признался, что он – брат Жоржа. И что дальше? Если бы он рассказал всё, что было на самом деле, тогда это могло бы послужить основанием, чтобы вдуматься в то, что наказание в виде клейма незаконно, что связь между смертью Жоржа и Миледи не столь однозначная, и вспомнить о том, что вследствие этого клейма она уже испытала жуткие мучения, она была повешена и едва спаслась. Но ваш обожаемый Атос резко обрывает процедуру следствия. Вместо того, чтобы выслушать неожиданного свидетеля, понять, обсудить, предоставить Миледи возможность оправдаться, он вдруг переходит к финальному действию – обвинители выступают вдруг в роли присяжных заседателей! Какая дикая пародия на суд! Какое вопиющее беззаконие!

– Я продолжаю, – снова сказал я.

* * *

МИЛЕДИ: О! Господа! Господа!

АТОС: Шарлотта Баксон, графиня де Ла Фер, миледи де Винтер, баронесса Кларик, ваши преступления утомили людей на земле и Бога на небе: если вы знаете какие-нибудь молитвы, прочитайте их, потому что вы осуждены и должны умереть... Палач, эта женщина ваша.

МИЛЕДИ: Вы все подлецы, вы убийцы! Вы здесь собрались вшестером, чтобы убить одну женщину! Берегитесь!

* * *

– На каком основании Атос говорит от имени всех? – возмутилась Виолетта. – На каком основании он говорит от имени Бога? Она права, называя их убийцами. Но это восклицание «Берегитесь!», к чему оно? Она могла бы крикнуть: «Побойтесь Бога!» или «Я требую настоящего суда!» или же «Имейте же жалость к несчастной жертве обстоятельств!» или хотя бы: «Граф! Ведь вы уже однажды казнили меня! Неужели вы убьёте меня ещё раз? Ведь вам с этим жить!» Ну или хотя бы: «Будьте вы все прокляты, вы ответите за это преступление перед Господом!»

– Я продолжаю, – снова сказал я.

* * *



АТОС: Вы не женщина, в вас не осталось ничего человеческого! Вы демон, вырвавшийся из Ада и мы заставим вас туда вернуться.

МИЛЕДИ: Убийцы! Убийцы! Убийцы!

ЧЕЛОВЕК: Палач может убивать, не будучи убийцей, мадам. Это последний судья, вот и все!

МИЛЕДИ: Но, для того чтобы не быть убийцей, ему нужен приказ!

ЧЕЛОВЕК: Этот приказ, вот он: «По моему распоряжению и на благо государства предъявитель сего сделал то, что сделал. Ришелье»

МИЛЕДИ: А! Я погибла!

АТОС: Палач, исполняй свой долг!

МИЛЕДИ: (уводимая палачом) Ко мне! Ко мне!

Д’АРТАНЬЯН: А, я не могу видеть это ужасное зрелище, я более не согласен с тем, чтобы эта женщина умерла таким образом!

МИЛЕДИ: О! Д’Артаньян, спаси меня!

АТОС: (между Д’Артаньяном и миледи) Если вы сделаете еще шаг, мы скрестим оружие!

Д’АРТАНЬЯН: О!

* * *

– Зачем вся эта сцена после слов «Палач, исполняй свой долг»? – возмутилась Виолетта. – Почему долг, а не работу? У него нет долга подчиняться распоряжением сборищу оголтелых дворян! И это «О!», что это такое? Так говорят мушкетёры или жеманницы из салона записных сплетниц Парижа? Твоя пьеса наводнена этими «О!», «Ах!» и тому подобными невнятными возгласами. И она тоже с этим же самым «О!». Её приговорили к смерти незаконно и собираются казнить, а она в ответ: «О!»? Дичь какая-то!

– Дочитаем уже до конца, – предложил я.

* * *

АТОС: Все, о чем вы имеете право просить, мадам, это право умереть с нашим прощением. Я прощаю вам все то зло, которое вы мне причинили. Я прощаю вам мое разбитое будущее, мое утраченное счастье, мою честь, навсегда опороченную отчаянием, в которое вы его бросили. Умрите с миром!

ВИНТЕР: Я вам прощаю отравление моего брата, убийство Бекингема, смерть Фельтона. Умрите с миром!

Д’АРТАНЬЯН: А я, мадам, прошу у вас прощения за то, что, поступком, недостойным дворянина, вызвал ваш гнев и, в свою очередь, прощаю вам смерть моей бедной подруги. Я прощаю вас, и я оплакиваю вас. Умрите с миром!

МИЛЕДИ: О! Последняя надежда... (палачу) Идем! (мушкетерам) Берегитесь! Раз мне не спастись, я отомщу! (палач уводит ее)

АТОС: На колени, господа и помолимся, поскольку это создание, виновное, но прощенное, идет на смерть.

ПАЛАЧ: Идите!

Д’АРТАНЬЯН: Атос! Атос! Атос!

(Слышен крик, прерванный на середине. Палач появляется в глубине, с обнаженным мечом в руке)

ПАЛАЧ: Да свершится правосудие Божье!

Д’АРТАНЬЯН: (поднимаясь) Все кончено! Прости нас, Господи!

* * *

– Боже, какой жестокий фарс! – подытожила Виолетта. – Как это пошло! Да ещё «слышен крик, прерванный на середине»! А перед этим снова это «О!» Почему они говорят о том, что прощают её, но никому в голову не пришло попросить прощения и у неё за то, что они расправляются с ней без законного суда? Фраза «Берегитесь! Раз мне не спастись, я отомщу!», что это вообще? Бред обезумевшей несчастной или она всерьёз решила превратиться в призрак мщения?

«Огюст Маке, что ты сделал с моей книгой? –  мысленно негодовал я. – Действительно, ты превратил моих мушкетёров в чудовища. Ведь после этих слов Виолетты мне действительно противно, отвратительно, мучительно читать эту сцену».

– Давай сравним с твоей концовкой, – предложил я.

Я открыл пьесу Виолетты и нашёл место суда над Миледи.

* * *

СУДЬЯ

Хорошо. Суд возвращается с совещания. Итак, сударыня… Защитник прав, вы не можете быть осуждены за совершённые вами в прошлом преступления, если вы за них уже были наказаны…

МИЛЕДИ

Я оправдана!

СУДЬЯ

Минуточку. Я не договорил. Но совершённые вами в прошлом преступления очень серьёзны. Исходя из этого, ваше новое преступление следует рассматривать не как случайность, а как рецидив. Если бы вашу совесть отягощало только убийство этой мадам … (читает) Констанции Бонасье. Тогда суд назначил бы вам относительно лёгкое наказание. Но с учётом рецидива… Что ж… А к тому же ещё и двоежёнство… Я обязан действовать по закону. Сударыня, вы проговариваетесь к смерти. Как дворянка – через отсечение головы.

(Ударяет молотком по столу)

Палач, забирайте её. Она ваша.

ПАЛАЧ

Перед казнью преступнику принято давать возможность исповедоваться перед священником.

АРАМИС

Я священнослужитель, аббат, я имею право принять исповедь.

МИЛЕДИ

Нет. Я отказываюсь от исповеди. Будьте вы все прокляты.

СУДЬЯ

Что ж, в таком случае дело сделано. Позвольте мне уйти.

(Судья снимает парик и очки)

МИЛЕДИ

Это он! Он! Я узнала его! Это он!

АТОС

Кто он, сударыня?

СУДЬЯ

Да, сударыня. Это я. Де Шарден – это всего лишь ещё одно моё имя. Не только вы, сударыня, имеете несколько имён.

МИДЕДИ

(Шёпотом)

Маркиз Бельтам…

СУДЬЯ

Да, сударыня, маркиз Бельтам. И судья этого округа по совместительству. А вы не знали, господа?

АТОС

Я потрясён…

СУДЬЯ

Если бы я не был судьёй… Я задушил бы её собственными руками… Но поверьте, мой суд был совершенно беспристрастный.

* * *

«Кто такой, чёрт побери, этот маркиз Бельтам?  – подумал я. – И какое это имеет значение? Доказывает ли это, что его суд был объективным, или всё же он покривил против совести?»

Я нашёл его упоминание в конце пролога. По версии Виолетты, его дочь была отравлена ей, когда она была ещё девочкой. А в отношении того, был ли он беспристрастным, я понял идею Виолетты. Речь шла о том, что он был слепым орудием в руках Судьбы и всё же старался действовать объективно, так что долг для него был важней личной мести. Тем самым Виолетта хотела показать лишний раз, что суд был справедливым.

У этой девочки кое-что есть в голове. Во всяком случае, она весьма выпукло показала мне ошибки Огюста Маке.