Shalfey северный роман. Глава 8

    Глава 8


  Поэму и стихи Аиша прочла быстро, в один вечер на следующий день, что Марта в немалой степени удивило, обрадовало даже, хотя и возникло у него сомнение, не читала ли она книгу «через строку», но, быть может, даже через страницу. Ведь поэзию так не читают.

  По прочтении имела сообщить, что нужных слов по текстам у нее пока нет и говорить о прочитанном она пока не готова: «Слова пока не пришли для Вас, мне лишь просто захотелось Вас увидеть и поговорить, тогда я пойму, какова моя роль в этом всем; сейчас же, впечатление во мне еще не уложилось; я эмпат; мне надо ощущать и слышать людей…» — такова была вежливая отговорка, а в дальнейшем о книжке не вспоминала, словно той и не было, дело обычное.

  Еще, правда, попросила назвать цифру тех, кто смог осилить сии труды. Март прикинул. Вышло что-то порядка дюжины человек или даже меньше. К тому же, не было у него уверенности, прочел ли кто-нибудь сборник до конца, за исключением, разве, корректора в издательстве да поэта-рецензента, там же. Еще читали два священника, которым книжка предлагалась в электронном виде на предмет изучения наличия в ней отсутствия духовных патологий. Да прочел еще один неожиданный поэт-издатель, взявший книжку в издательстве (автор оставил под столом половину полутысячного тиража) и каким-то чудом труды осиливший. Этот последний даже завел с Мартом пространную переписку, обратившись на электронный адрес (зачем-то указанный на последней странице), однако вскоре выяснилось, что поэт этот был совершенно не «в теме», поскольку говорил поэт лишь о внешнем, говорил о стихах, о поэме же не сказал ни слова, словно той не было (дело обычное), тогда как поэма — главное, и книжка состоялась лишь благодаря ей. Таким образом, переписка с поэтом быстро завершилась, хотя успел Март сходить на творческий вечер поэта, состоявшийся в широко известном в узких литературных кругах историческом особняке в центре. Своего присутствия, однако, Март в особняке никак не проявил, в виду того, что посещал мероприятие инкогнито, и поэта об этом не предупреждал, просто сидел особняком позади всех, слушал, наблюдал и удивлялся гипертрофированному творческому самолюбию, затейливости велеречивых дифирамбов, раздутому тщеславию, скромной поэтической эгоцентричности да белым пафосным шарфам «через плечо». Столица… Впрочем, поэт-издатель стал приятным из правила исключением — и Марту даже понравился, но… Осадочек все равно остался: «Скажи мне, кто твой друг, и я скажу…» Но и это тоже — так, «к слову».

  Итак, Аиша стала тем единственным в Мартовской виртуальности человеком, к которому он вынужден был обращаться в сети на «Вы». Это его напрягало. Было противоестественно для него. Резало слух, крутило нервы. И уже на следующий день Март попытался использовать вариант попроще, написав собеседнице «ты». Хотя, сперва это вышло совершенно случайно, по привычке, но затем, по зрелом размышлении, «тычок» Март решил все-таки оставить, дабы протестировать остроту реакции уязвленной благовоспитанности. Разумеется, Аиша тут же обратила на вольность внимание. Март понял, что сделал это несвоевременно, поспешил. Извинился, озвучив истинную полуправду: что вышло это совершенно случайно, пообещав впредь подобного не повторять и за собою следить.

  Неожиданно смягчившись, Аиша ответно вдруг сама предложила упростить переписку! В подтверждение истинности своего намерения прислав Марту красивую музыкальную композицию, подписав: «Будем на "ты" уж, раз так тут все неординарно и интересно!» Отправив это в ночь, перед самым сном, судя по сговорчивости прилично уже клюя носом.

  Так, первая же попытка перевести общение в неформальное русло, предпринятая Мартом, оказалась удачной, а сама певица оказалась не такой уж ворчуньей, как Март сперва о ней думал. Что обнадеживало и располагало к дальнейшему. Поэтому он рассказал, тоже к слову, что год назад уже пробовал знакомиться с ней, но знакомился он тогда так, как делать это привык, обращаясь к собеседнице на «ты», Аише это не слишком зашло, общение быстро завершилось. Этого, разумеется, уже никто не помнил.

  «Данте… Он ведь тоже скульптор, только лепит словами, понимаешь?» — звучало у Марта в этот момент с экрана, в неплохом фильме о Родене. И сказано это было чертовски верно! Март понимал… И о себе он мог сказать примерно то же. А потому продолжал лепить свои слова, делая это не всегда изящно, не всегда ко времени — и не всегда к месту, что свойственно людям, которые много чего лепят, ибо уныние нередко располагает к тому. Настроение было так себе: в этот день Март начинал очередной рабочий цикл. А через несколько вновь укатил по делам в Москву.

  Приехал в Москву Март поздно, освободился еще позже, часа в два, переехал в любимый парк на востоке столицы, разогнал кровь на турниках, пару километров пробежал вокруг Итальянского пруда, прогулялся по главной аллее, остыл, вернулся в машину и переехал в соседний парк, где остановился ночевать на центральной парковке.

  Проснулся рано, не выспался, но зато снова гулял под кронами вековых дубов, по берегам живописных прудов с роскошными кленами, бегал по тропам в тени разлапистых лип, висел на турниках, завтракал солнечными лучами и узбекской сахарной дыней, вновь наслаждаясь великолепной московской осенью, обнимавшей его со всех четырех сторон! Затем пару часов посидел за компьютером, завершая дела вчерашние, переоделся в цивильное — и поехал обедать в любимое кафе на Добрынинской, где, сыроедно перекусив, закупился сушеными маковыми печеньками, оставил неподалеку машину и бродил до вечера по любимым местам Москвы, дожидаясь Аишу, с которой условился встретиться накануне.

  И представлялось Марту, как гуляют они вместе, как болтают о пустяках, как сидят в кафе «Авокадо», что на Чистых Прудах, пробуют разные вегетарианские разности, запивая вкуснейшим морковным фрешем, обсуждая дальнейшее, и смеются…

  И весь день Март жил этим своим ожиданием, разглядывая встречавшиеся ему счастливые парочки, наводнившие вдруг столицу, и воображал, как точно так же гуляет он с «Ней» (думалось ему почему-то с большой буквы), но в этот раз — думалось с теплотой.

  Время приближалось к восьми. Аиши все не было. На всякий случай Март сам написал ей.

  — Привет, как сегодня со временем? — поинтересовался он осторожно — так, чтобы не выглядело слишком назойливо, завершив приветствие скромной улыбкой.

  По идее, Аиша должна была первая дать о себе знать, когда закончит с делами, такой был уговор. Но, не дала. И все еще была занята. И освобождалась не раньше десяти, так как мероприятие затягивалось (дело обычное), однако ответила сразу, что радовало. Март на всякий случайный напомнил, что кафе работает до одиннадцати. Но Аиша из сети уже исчезла, последнее не прочитав. И не объявлялась после часа два. Видимо, выступала.

  А когда снова дала о себе знать, сообщила, что все еще занята, что еще выступает, что мероприятие затягивается еще больше, что все еще не отпущена, и что встреча их теперь вообще под вопросом.

  Март уточнил, где она находится территориально? И нельзя ли к ней присоединиться? Но получил вежливый отказ: мероприятие было закрытое.

  И он бродил в одиночестве по опустевшей вдруг в своей многолюдности Москве, ощущая и внутри себя непонятную пустоту. И казалось ему, что с этими, невидимыми теперь для него толпами проплывавших мимо прохожих, безвозвратно уплывает и его время — их время, их возможности, их жизнь, их разошедшиеся разными переулками судьбы, да и вся их несбывшаяся будущность, ставшая теперь зыбкой, эфемерной, так и не случившейся реальностью, среди неисчислимого множества других, таких же, эфемерных и привычно пустых в его собственной воображаемой мультивселенной грез.

  К одиннадцати стало окончательно ясно, что ничего у них с Аишей в этот вечер, вероятно, точно уже не выйдет. Слишком поздно. Кафе закрылось, вести некуда, да еще и ехать домой. «Не судьба», — решил Март, направляясь по Москворецкому мосту в сторону Ордынки.

  — Ой, я миллион лет прождала такси! — тут же объявилась Аиша, словно вынырнув невидимой ундиной из черной воды под мостом. — Сейчас еду на Таганку, — уведомила. — Освободилась! Денек сегодня еще тот!

  Март решил, что если будет ему предложено вдруг заехать сейчас за ней на Таганку, поскольку недалеко, он, конечно, обязательно к ней метнется. Подожмет — и метнется! Хотя бы на пару минут! Хотя бы просто, чтобы увидеться! Но…

  Куранты за спиной пробили одиннадцать, запутавшись и угаснув в цветных маковках Василия Блаженного. Март успешно форсировал Москва-реку и неспеша спустился по Большому Москворецкому, на ходу переписываясь с Аишей, сообщая, где находится.

  Затем перешел пару дорог, вышел на опустевшую Ордынку и направился в сторону кафе, откуда начинал сегодня свой пеший путь, где оставил свою машину.

  Ходу до кафе было полчаса, еще четверть до Таганки езды. Итого, почти час, прикинул он, со всякими непредвиденными.

  «Хотя, можно бы конечно и пробежаться…» — подумалось ему. Но, все равно многовато. Да и поздно уже. «Пока доберусь… Ничего уже не захочется, даже разговоры разговаривать. А впереди еще ночь за рулем…» Еще раз ночевать в Москве, дожидаясь от расписания «живого очень» неизвестно чего, совсем не хотелось. Еще один день, вероятно, пустого ожидания. Настроение было уже не то.

  Для поддержания разговора, Март в унисон заметил, что и у него тоже денек выдался сегодня нелегкий, и что после такого тоже нужно отдыхать, и что длительные прогулки да такое же длительное ожидание изматывают; да и ночью опять не выспался… Намекнул, что уже не «в форме».

  — Да-а… — протянула Аиша — тоже, видимо, для поддержания. — Ну, в общем, видимо, если не сегодня, то уже когда-нибудь однажды, так как с такой концентрацией событий я даже не знаю, что будет завтра… Как настроение? — полюбопытствовала она.

  Настроение было, мягко говоря, «не очень».

  — Трудно сказать, как настроение… — начал в задумчивости Март, не желая нагнетать в эфир. — И хорошо, что сегодня не встретились. И жаль, — уравновесил он.

  — Почему? — встрепенулась Аиша. — Почему хорошо?! — И, не дожидаясь ответа, увидела в словах собеседника нерешительность. — Но это же пустое! — скоропостижно утвердила она. — Можно проще видеть обстоятельства!

  Март ответил, что думает он сейчас вовсе не о себе.

  — Но, объяснить это трудно, — прибавил.

  — Да? — удивились в ответ. — А о ком тогда?

  Улыбнувшись, что так откровенно его вынуждают озвучивать очевидные, в общем-то, вещи, Март начал набирать ответ. Но, чтобы долго нетерпеливую свою собеседницу не томить, отправил сперва коротенькую прелюдию, собираясь ответ свой сразу продолжить:
  — Если открытым текстом, то… — начал он, вовсе не желая интриговать, поставив очень значительное многоточие, давая этим понять, что сейчас последует нечто, требующее для печатной вербализации некоторое количество времени, однако, все еще сомневаясь, стоит ли ему это делать вообще.

  — Да конечно открытым! — тут же влепили ему в нетерпении.

  «Ладно, — почти обреченно подумал он, предвидя неприятные последствия, объяснения и неминуемое смущение затем. — Если уж говорить, то, действительно, начистоту. Аиша должна понять. Она обещала».

  Хотя, уверенности в этом не было никакой.

  Март встал посреди тротуара, чтобы не отвлекаться на редких к этому часу прохожих и многочисленные переулки, вливавшиеся в Ордынку, точно меленькие каменные ручейки с шаткими мостками пешеходных переходов с выпуклой разметкой в стиле Бэнкси, и стал собирать буквы в слова, стараясь выразить наболевшее да тысячу раз передуманное им за все эти годы, еще до появления на его горизонтах Аиши, по возможности покороче:
  — Судя по тому, что написано в наших стихах, можно предположить некоторое родство наших душ, — осторожно начал он с самого, пожалуй, главного. — А что если, когда мы встретимся, между нами что-то загорится… Что тогда? Я не представляю. Тебе семья нужна, дети… А я все это не потяну, — откровенно признал он, словно вырезая эти трудные для мужчины слова затупившимся ножом голой правды на рубцеватых остатках собственной гордости. — Может быть, это смешные мысли, — признал он затем, предвосхищая возможные реакции собеседницы. — Но, какие есть… — словно бы выдохнув, подвел он итог, понимая, что не высказал даже грамма того, что чувствует, о чем переживает, чего хочет не допустить, от чего уберечь, уложив все это в несколько коротких, до неприличия преждевременных фраз в общении с женщиной, с которой знаком лишь формально и толком даже не поговорил.

  В конце размазал необходимую скобку, натянуто в телефон улыбнувшись, словно бы все это, думанное и передуманное им несчетное количество раз, оформленное теперь в несколько случайных слов, стоя посреди пустынной улицы в центре Москвы, легко ему далось.

  Ему было трудно писать все это. Еще труднее было отправлять, ему не хотелось. Но он озвучил все это, въевшееся в его жизнь уже очень давно и ставшее его сутью, потому что желал Аише нормального женского счастья, желал иметь семью, детей, желал нормального мужа… Поэтому себя Март точно бы ей не пожелал, понимая, что не способен дать ей все это — и все то, что нужно любой женщине, честно предупреждая ее об этом, чтобы в дальнейшем («мало ли что может…») ни у кого не случилось разрушающих жизнь разочарований. Но, вероятнее, чтобы не случилось вообще ничего. Хотел уберечь, чтобы случайно, вдруг… Хотя, конечно, где-то в глубинах своей души и желал того. Аиша просила говорить все, как есть. И он сказал, рассчитывая на ее понимание, на женскую ее чуткость. Потому что, если девушка действительно нравилась Марту, первым делом он предполагал, что она может быть «той самой» — той, которую он когда-то искал, которая была создана для него, ему предназначена — которая, быть может, тоже его ищет. И тогда они непременно должны «узнать» друг друга, почувствовать спинным мозгом, шестым чувством, мурашками по коже… «Узнать» друг друга всего по нескольким словам. И тогда все остальные слова станут лишними, потому что тогда — они будут понимать друг друга с полуслова, или даже вообще без слов, зная душевное устройство каждого, зная изначально, не требуя глупых объяснений лишнего, расшифровок элементарного, подтверждений очевидного. «Так просто должно быть», — был Март уверен, точно зная при этом, что для большинства женщин — стал бы одним большим разочарованием.

  Ответа не было полчаса, в продолжение которых Март всю дорогу заглядывал в телефон, боясь сообщение пропустить.

  — Это сильно… — подписала наконец Аиша, прочтя его скомканные излияния, которые Март не смел даже править. — Это настолько предвосхищает что-либо, что я даже растерялась… Тут и так-то сложно строить диалог, так как нет прямого знакомства, а еще и вот такие пируэты!

  Аиша рассмеялась.

  — А вообще, это мило! — признала она под конец, улыбнувшись.

  Март не спорил.

  — Мы даже еще не друзья и даже не знакомы! — продолжала Аиша весело его вразумлять. — Ну и ладно! — снова множество улыбок. — Хочется усложнять, значит, такова натура поэта, требует бурь!

  Март молчал. Что-либо «усложнять» у него не было никакого желания. Напротив, он попытался сделать все быстрее и проще. Но, вышло как вышло. «Налепил».

  Аиша молчала тоже.

  Наконец, Март заметил, что все не совсем так, как собеседница это может видеть. Однако говорить об этом он пока не готов.

  — Да я и не поэт, — прибавил. — Это дело прошлое. Прости, что потратил твое время, прости за неуместные слова и мысли, прости за все. Не знаю, что еще сказать, — попытался он завершить, из ситуации как-то выруливая, будучи предельно уверен, что все окончательно испортил, чувствуя неловкость от того, что, желая девушку от разочарований уберечь, слишком, кажется, поспешил и, похоже, именно этим девушку и разочаровал (что, в общем, тоже было каким-никаким результатом).

  — Какое-то чувствую бурчание, — улыбнулась Аиша. — Ну брось ты это все, не надо прям так. Все просто и замечательно! Общение у нас тоже новое и вполне хорошее, так что, не надо!

  Март добрался наконец до своего авто.

  — Доброй ночи тебе и аншлага завтра, — закруглил он.

  — Доброй! Всех благ! — пришло в ответ.

  Март опустился в кресло, вставил ключ в зажигание, переложил пакет с дорожной едой на переднее пассажирское, но решил напоследок еще раз перечитать последнюю переписку с Аишей.

  — Вот я дурак! — не выдержав вскоре, воскликнул он в эфир, сам себе удивляясь, вновь скривился, словно выпил залпом стакан лимонного сока, вжал голову в плечи — и судорожно сглотнул, еще раз перечитывая свое «сокровенное», озвученное так некстати практически незнакомому человеку и казавшееся теперь самому совершенной нелепицей.

  Аиша действительно была права и на его счет, и насчет всей его патологической «преждевременности».

  — Надо меньше думать о будущем, — который раз определился он и прилепил телефон к приборной панели.

  — Не то слово! — рассмеялась она.