Отдайте мне моё детство

   - Что это было? – Линда спрашивает у мужа по-эстонски.
   - Какой-то русский придурок с лопатой колотился в дверь, - отвечает ей Вяйно тоже по-эстонски, возвращаясь в утреннюю неспешную субботнюю постель. – Я ему открыл, он мне и заявил: «Верните, мне, мол, моё детство!» Я его послал куда подальше.
   - С ума все посходили. Надо было полицию вызвать, - Линда, не желая больше оставаться в постели, встаёт и одевается в халат.
   - А ты думаешь, почему он больше не колотится. Они тут же приехали, скрутили его и увезли.
   А меня тем временем уже допрашивает в эстонском участке женщина-полицейский на ломанном русском.
   - Где ваш документ? Как вы попасть в Эстония? Почему такой вид в одних трусы? Зачем лопата?
   - Понимаете, я провёл своё детство в том доме, в той девятиэтажке. Вот и вернулся, чтобы забрать его обратно. А как я попал сюда, я не помню, честно говоря. Трусы и лопата меня тоже слегка удивляют, хотелось бы быть одетым…
   - Никто не вернуть вам детство. Эстония – суверенный стран. Вы не иметь права попасть сюда в одни трусы и без документ. Мы подать жалобу в посольство, а время проводить в камере пока разбираться, кто вы такая.
   А тем временем  Линда, уже будучи на кухне, пребывая в процессе приготовления завтрака, говорит своему мужу, нарезающему чайник:
   - Зачем ему понадобилось это детство именно сегодня? Может быть, лучше будет спрятать его в сейф?
   - У нас нет сейфа, - отвечает ей Вяйно.
   - Значит, надо было купить. А если он опять заявится?
   - Не заявится, я же тебе сказал - его забрали. А там пока будут разбираться, он и проснётся.
   - А если он завтра придёт? Как теперь спокойно жить, зная, что в любое время к нам может ворваться какой-то русский мужик?
   - Мы его больше не увидим, я тебя уверяю…
   Но тут в дверь снова настойчиво стучат.
   А чуть ранее, пока полицейская куда-то звонит и с кем-то разговаривает на эстонском, я осматриваю кабинет, в котором мы сидим. Детские фотографии на стенах повешены вверх ногами. Кажется, что потолок колеблется над нами, как будто бы это чьё-то белое пузо. Весь кабинет завален каким-то несуразным хламом – ржавыми детскими велосипедами и колясками, игрушечными автоматами, погрызенными ковбойцами и потертыми солдатиками, грязными куклами, драными мишками, сдутыми мячиками, рваными скакалками, битым домино и тёртыми картами. А наручники у меня на руках пластмассовые, значит, тоже игрушечные.
   - Вы обязаны вернуть мне моё советское детство, - говорю я женщине-полицейской, отрывая браслеты наручников один от другого. – Оно принадлежит мне по праву, и я его все равно заберу.
   Женщина смотрит на меня чересчур пристальным взглядом, достаёт из кобуры водяной пистолет, из дула которого капает вода на бумаги с детскими каракулями, кладет его на стол. Затем она встаёт и начинает снимать с себя полицейскую форму, оставаясь в одном нижнем белье. Протягивает свою одежду мне со словами:
   - Хорош, идите и забирай свой детство. А потом, обратно сюда.
   - Но как я туда попаду?
   - Во сне это легко, - говорит она, доставая из ящика стола пижаму.
   И в тот же миг я, уже будучи переодетым в эстонского полицейского, стою у порога квартиры, в которой провёл своё счастливое эстонское детство.
   Дверь мне открывает женщина в халате, и её лицо кажется мне знакомым. С удивлением осматривая мою тесную форму и голые красные пальцы ног, она протягивает мне пакет:
   - Забирай своё детство и больше не появляйся, хорошо?
   - Ладно, - я беру пакет, в котором шевелится детство, не решаясь туда заглянуть. – Линда - это же ты? Ты теперь здесь живёшь, в моей квартире?
   Она хмурится и пытается закрыть дверь.
   - Нет, нет, я не против, живи, если хочешь. Я хотел бы…
   Но всё вокруг рассыпается, и у меня даже нет времени выполнить обещание и вернуться в участок, хотя зачем? Успеваю лишь подумать, что в следующий раз им надо будет отдать мне кое-что ещё.