Наезды ВС. Звони, кали что

ВС. Последний раз http://proza.ru/2026/01/30/1966

          Вышел из душа, смотрю: два пропущенных звонка от ВС. Ну, думаю, никак ВС индульгенции немедля требует. Причём, звонок за мой счёт. Хочет, чтобы я перезвонил: на меня не тратится и свой пенсионный капитал не транжирит, и, полагаю, что он будет отчитывать и наезжать на меня за мой же счёт… Только собрался перезвонить, экран телефона вспыхнул и предварил, что идёт звонок от ВС. О! думаю, что-то важное стряслось в родовой деревне, если сам ВС который раз звонит и не сбрасывает. И тут вспомнил, что вчерась явил в свет на всеобщее обозрение правдивый рассказ о наших с ним ночных похождениях при луне. А правду о себе, кто хочет знать – никто, лучше слухи и наветы, чем правда о себе родимом, любимом, обожаемом. Трубку не снимаю, думаю, может быть, отстанет с правдой в его матерной интерпретации событий той похотливой ночи, попозжей меня отчитает. О себе же правды знать тоже не хочу, лучше лесть и умиление, чем горечь утрат и оставление олимпа тщеславия...
          А звонок не прекращается, настойчиво будит соседей подъезда. Пришлось снять. Оттуда:
          – Ты чего трубку не берешь, который раз звоню. Чё не отвечаешь мне…
          – Как я могу тебе ответить, когда не знаю, что ты спрашивал. Сам же говоришь, что я трубку не брал. Раз не брал, значит, и не знаю, что ты у меня спросил?
          – Говорю: «Привет! Это я. Звоню тебе из Красной. Как твои дела?»
          Я аж поперхнулся от такой учтивости. Раньше ни здрасте, ни до свиданья, сразу наезды, а тут сама любезность. Ну, думаю, крыша у ВС поехала либо заболел, либо в присутствии интеллигенции какой-то говорит, при которой только любезно и учтиво можно разговаривать. Может быть, даже сама Вера Михайловна рядом стоит, контролирует диалог с внешним миром. Главное, и ответить ему ничего не можешь, раз не знаешь, к чему такие перемены в «столице», подвести товарища ненароком не хочется. Потому молчу и томно дышу в трубку, типа, занят…
          – Чего молчишь?
          – А чего говорить?
          – Ты чё это?! Я ведь с тобой поздоровкался, а от тебя хренушки и хаяньки во всю харю в непролазную с кошёвкой хреновину прилипнет ли эко, – пошёл чесать вязь ВС на своём родном наречии по матери.
          Думаю, вот и ожил товарищ, очнулся от зимней спячки и стужи крещенских морозов. Теперь, можно и побеседовать, посопротивляться натиску «литературного» перевода местного фольклора Ольги Фокиной…
          – Ты новые песни учишь? – продолжил свой монолог ВС. – А какие учишь? Как мне зачем? Вот чудак человек. Я так приступил к осовремениванию своего нового репертуара, а ты что ли нет. Этим летом повторим начальный успех и упущенные выгоды возвратим. Видишь ведь, что кроме нас с тобой да Сухопарова на том берегу, никто ничего не знает, ни одной песни, ни одного слова. Молодёжь подходила, постояла и дальше шла. Наши с тобой песенки про вечную любовь в Советском Союзе нисколько не впечатляют, ни песенка велосипедиста, ни толстого Карлсона, ни сувениры, ни какие-то там ещё. Всех впечатлило, а нашу молодую современность нисколько. Им что попроще и сейчас, в присутствии срамных идей подавай, а мы и не смогли. Наши с тобой песни весь мир перепевал, сам Демис Руссос «Сувениры» на своём языке чего-то там мурлыкал, «В последний раз» Жанетт испанская перепела. А их и не впечатляет, подойдут, посмотрят на наше старьё и к себе в клуб на чё-то там новое, непонятное нашей с тобой юности…
          А Смоки, между прочим, те, вообще, хит из нашей песни сделали. Помнишь «Нет, я не жду». Как под неё медленный танцевали, помнишь ли, как за девками бежали-догоняли?! Там ведь между куплетами пауза есть, после слов: «Нет, нет…». Девчонку пригласишь, только к ней как следует прижмёшься, а песня пропоёт «Нет, нет…» и все музыканты и инструменты замолчат. Чё делать? кажется, что пауза длиться чуть ли не вечность. У тебя настрой, а тут надо всё резко прервать. За эту паузу весь свой позор передумаешь, словно в чистилище побываешь. Только пригласил, только начал клеиться, шуры-муры разводить, а тут молчок на полуслове, и не знаешь, что делать: продолжать или на полусогнутых в тень зала, словно, оплёванным отходить. Понимаешь, что вроде бы один куплет для песни маловато, а они молчат. Только прижался, только волна тепла от неё пошла, а тут молчок в эфире, надо всё бросать и на место даму отводить, а ни она, ни тем более ты, не хочешь, но музыка молчит… А без музыки вроде неприлично танец продолжать, как-то не по-пацански. И только усилием рук отодвинешь её трепетное упругое тело от себя, а песня снова пошла. И если она далёко не ушла, то опять её в охапку и к себе. И так три раза, три куплета. Девчонка от тебя после таких страстных обнимашек на полусогнутых едва на своё место идёт, того и гляди не дойдёт, на пол рухнет. А некоторые пары с первого куплета разбегались, типа, раз «Нет, нет…», так и чё тут продолжать, раз нет. Во, гады, как делали. Гады – это про Смоки. Девчонки-то наши с тобой были куколками с глянцевых журналов, как из песни «по переулкам бродит лето…» Вспомнил ли 1976 год. Или ты овсё мал был?
          Вот я тебе всё: наша с тобой юность, наша с тобой песня, а ты ведь на целое поколение меня младше. Когда я под армейские марши чеканил шаг, ты только-только песни октябрят разучивал. Откуда тебе нашу молодость знать…
Чего ты с третьего класса делал со взрослыми? выступал? на баяне аккомпанировал? Аккомпанировал-то это чего такое? Подыгрывал? Вот так и говори, песни на сцене подыгрывал, в концертах взрослой самодеятельности у Лизы Смирновой участвовал, на гармони пиликал. И чё что участвовал? Тебя за это на взрослые танцы пускали? А дежурный контроль ДНД где был? Всех школьников выгоняли, а тебя нет? Какие привилегии себе позволял! не стыдно ли тебе? всех одноклассниц выгоняли, а ты: «на белом коне», им ещё и рожи прилюдно строил. Как ты им в глаза после этого смотрел?! – ведь ты коммунист, тебе чужды должны были быть все буржуазные привилегии. А ты пользовался ими без зазрения совести и ко взрослым девкам приставал. Приставал-приставал, я же помню. Ещё на танцах играл? Помню, что играл. Ладно, убедил, что все песни моей молодости знаешь и за моими па в клубе без света наблюдал, и всех моих поклонниц в темноте, но высмотрел…
          Я ведь не для этого тебе звоню, деньги трачу, чтобы стыдить тебя – стыда в тебе ни на понюшку нет; не знаю, куда ты своими бесстыжими глазищами смотришь теперь на встрече с одноклассниками. Знаю куда, да не скажу… Я говорю, песни новые учи. Чтобы этим летом приехал и без всякого старья Тухмановых и Антоновых Юриев с Ласковым Маем, сразу Бьянку с Ольгой Бузовой и реб Басты. Газманова с Аллой Борисовной забудь, и «Рюмку водки на столе» тоже. Ну, ты понял, без Любэ и Стаса Михайлова обойдёмся…
          Я вот с тобой разговариваю, вспоминаю, планы строю, а ты вообще-то этим летом к нам домой собираешься, али нет? Собираешься… А к чему тогда неправильно рассказ назвал, что мол, было всё в «Последний раз»? Помирать я ещё не собираюсь, да и ты ещё не всех девок высмотрел луной ночью у себя на хоровом пении под баян с фальцетом… События не торопи, и раньше времени не скули об упущенных возможностях нашего деревенского фольклора бурной молодости. А то, не дай бог, действительно, будет всё в «Последний раз». Я же тебя жду и надеюсь, на совместное употребление амурных напитков на романтическом берегу «окрест Онежского озера обнажённых Ольг»…
          Я не обижаюсь, но хочу внести ясность в твой произвол… Ты вот написал, что мои внуки спали и нас не слушали, как мы на берегу выкобенивались. Как бы ни так! Они раньше нас вас заприметили, выстроились в шеренгу у окна и слушали, внимали каждому вашему слову, каждой фальшивой ноте. Всё говорили: дедо Ваня играет, дедо Ваня играет. Я спросонья сообразить не могу, что за дедо Ваня. Спросонок-то и никаких Вань вспомнить не могу. Думаю, Ваня Курикайко, не к ночи будь помянут, на гармони заиграл, как раз музыка со стороны кладбища идёт. Да ну, нахрен, думаю, рано ещё мёртвым воскресать, у нас живущих ещё грехи непокаянные остались. Ваня Пансевич, размышляю, так тот бы вначале ко мне по-свойски зашёл, а уж потом бы мы с ним на танцы с гармонями отправились. А дедо Ваня это, оказывается, ты. Хорошо не прадедом тебя назвали. Дедо Ваня, дедо Ваня – у меня вот ну никак в голове не укладывается, что ты уже дедко и не один раз, и не только по внукам, а с бородой, в валенках, в ватных штанах, в фуфайке и весь седой…
          Так что мои внуки – цельный взвод, у раскрытых настежь окон плясал и танцевал. А когда я сам запел, да жёнка подхватила, то невестка еле-еле натиск сдержала, чуть в окно не повыскакивали нас поддержать. Всё хотели проверить: мы ли это поём. Никогда наше сопрано не слышали, всё как-то не приводилось, случая не было литературными словами изъясняться. А теперь появился, так что учи, летом повторим…
          А ты знаешь, что мы с вами в ту ночь так выревливали, что весь Шанхай разбудили. Как, как? – каком! Думаешь Сухопарова Колю подняли, а Шанхай спать будет. Звук-то по реке напрямки, прямо до Тупика с лёгкостью дошёл, всего километр будет, не больше, и, где мы на лыжах зимой катались, влево повернул и по всем четырём улицам разнёс наш смоченный игристым шампанским комсомольский задор прямо до школы. Откуда знаю. Знаю, раз говорю. Лена-та моя, когда в Красную приезжает, ведь не у меня живёт, а как положено, у свекрови – это ты в примаках вечно ходишь, а дочь моя к нам только в гости приходит: это испокон веку положено. Так вот, её дети близнецы к нам силком её сонную приволокли – песни деда слушать. Тоже в открытом окне стояли, слушали и пританцовывали. После этих открытых окон комаров ещё полночи гоняли. А ты спрашиваешь, откуда знаю. Ни хрена откуда знаю, когда ни горящая спираль, ни мумитролль, не брали комаров. Видимо комары под нас с тобой тоже танцы своей молодости вспомнили. Нет, как-то не так называется, не мумитролль. Мумий Тролль это Ильи Лагутенко, а комаров выводят этим, как его, ещё в розетку вставляется… Точно, фумигатор. Тоже не помог…
          А от комаров знаешь, что самое лучшее? Дёготь. У твоего соседа есть, он из бересты много нагнал, попроси у него, и на меня возьми флакончик, больше не надо… Дёготь – это не спиртное. Ну и что, что нагнал? Нет, не самогон. Говорю тебе: не самогон. Ну и что, что горит? Ты, короче, можешь пить, разрешаю тебе. Хрен с тобой. Какой непонятный…
          Всё, надоел ты мне своими разговорами, устал я от тебя, пойду поем и в полуденный сон отойду на часок или на два, как получится.
          Звони, кали что…
          Подожди-ко ужой, словно спохватившись, закричал ВС в трубку. Ты так мне и не ответил. Я же тебя спросил: как у тебя дела, типа, чем занят, чего делаешь?
          Из душа вышел? Обычно говорят: душа вышла, а тут ты сам душу покинул что ли? Как так у тебя получается с душой обходиться по-своему усмотрению? Захотел – вышел, захотел – зашёл… Да вроде бы рановато ещё душе твоей выходить… В ванной был? В ванной-то это как? Как в бане или как в бассейне? Не захлебнись там раньше времени, вот летом споём, тогда уж только если… Ну всё. Звони, кали что…
          Стой, стой, стой! Подожди-ко ужой, – снова закричал ВС в трубку. Я так и не понял, к кому вы там без моего ведома на Обоз ходили, кого ублажали, кого хотели пением увлечь? «Кой кого» – это они? Живут сразу слева, напротив, как идти в сторону к…? Понял-понял, всё-всё-всё, молчу-молчу, не выдаю ваши похотливые возможности. Были, были такие, помню. Меня бы позвали, я бы с вами с удовольствием сходил, и всё бы получилось. Мне бы не отказали. Теперь уж только в следующий приезд, если современные песни выучишь. Звони, кали что…

          Кали что, придётся звонить, учить…

11:34, 31.01.26, Москва