Валерий Лобанов

Иногда поэзия приходит не с громких подмостков, а из тишины больничных коридоров и подмосковных дач.
Она является не как профессия, а как необходимость — выговорить, осмыслить, удержать.
 Таким является голос Валерия Лобанова: врача с сорокалетним стажем, реаниматолога, познавшего предел человеческих сил, и поэта, в чьих строках бьется пульс напряженной, выстраданной мысли.

Его стихи — это мастер-класс той самой «гениальной простоты», о которой писал его учитель Анатолий Жигулин.
Но простота эта — не наивность, а результат беспощадного отбора, ковки слова до состояния кристалла.
Взять хотя бы глаголы в строчках: «Скурвилось время, скорчилось, / как повороты рек».
«Скурвилось» — от «сволочь» — передаёт нравственное падение, разложение эпохи. «Скорчилось» — её физическую му;ку, географическую судорогу.
Два слова — и целый диагноз времени.
 За кажущейся безыскусностью здесь прячется ювелирная работа: «интуиция на слово», превращающая его в сгусток смысла и боли.

Лобанов — несомненный наследник линии Николая Рубцова и Анатолия Жигулина, где главная ценность — чистота духовного жеста, не замутнённого суетой формы.
Он принимает их эстафету, но ставит её в жестокий контекст нашего дня.
У Рубцова — молитвенное:
 «Пусть душа останется чиста!».
У Лобанова — горько-ироничное, почти невозможное:
 «Совесть моя чиста / в дни реабилитации / Сталина и Христа».
Его поэзия становится полем битвы, где вечное сталкивается с преходящим, святое — с преступным.
Эта чистота — не данность, а трудный, каждый день отстаиваемый выбор.

Истоки этой поэтики — в его судьбе. Реаниматолог, организовавший отделение «на голом месте» и «выгоревший» до инфаркта, знает цену тишине после борьбы, предельной ясности на грани жизни и смерти.
Его стихи — это лаконизм спасателя: никакой лишней крови, только констатация и сущность.
Поэзия для него стала не уходом от профессии, а её духовным продолжением — реанимацией уже не тела, а смысла и памяти.

Поэтому его ответ на строки Рождественского «Стихи прошли, а стыд за них остался» — категорическое «нет». Это позиция абсолютной ответственности. Он не изливает, а выстраивает, работает «над формой и смыслом», как над историей болезни.
 «Пишу не для себя, а в надежде, что прочитают», — говорит он.
 В этой фразе — не тщеславие, а миссия свидетеля.
 Он чувствует необходимость говорить, даже когда кажется, что эпоха «кончилась» и «лютует» новый, глухой к стихам век.

А этот век отвечает ему символическим гонораром — одним журнальным экземпляром за подборку в «Новом мире». Но в парадоксе Лобанова это не трагедия. Признание, пусть и не массовое, для него важнее.
 Он — поэт «тихой станции», чьё существование само по себе есть акт сопротивления всеобщему шуму и равнодушию.

Его финальное четверостишие — точный автопортрет и диагноз времени:

бередишь свою вину
и прощаешься
то к звезде а то к вину
обращаешься
и слоняешься весь день
вкруг да около
одинаково везде
одиноково

Метание между вечным («звезда») и сиюминутным («вино»), экзистенциальное блуждание «вкруг да около» и неизбывное одиночество — «одиноково».
Это состояние современного человека, и голос Лобанова важен именно тем, что он не предлагает лёгких утешений.
Он, как опытный врач, ставит точный, неутешительный, но честный диагноз. И в этой честности — его сила и его тихая, несгибаемая правота.
В мире, где много говорят, такие голоса важно услышать.

Спасибо Георгию Янису за знакомство с замечательным поэтом и человеком.
А также за фото.