Родной двор

Заходя ночью в любой крымский дворик, я невольно натыкаюсь на мысль, что ни раз здесь был. Будто эта кошка, лежащая под полуголым, как мужчина на виноградных плантациях, фонарем, уже мяукала в моих ногах. Соскоблившиеся стены домов, окружающие меня с четырех сторон, как и тогда, напоминают мне Петербург. На последнем этаже дома справа так знакомо блестят два глаза - окна чужой квартиры. 

А может здесь и прошло мое детство на самом деле. Я в параллельные вселенные, конечно, не верю, но вдруг вся моя жизнь до этого была просто фантазией, а сейчас, именно в эту секунду, я наконец вспомнил, что проживал до 18 лет здесь. Приехал в родной дом из Петербурга, где с этой осени учусь в каком-то престарелом вузе, где люди напоминают мне потухшие свечи после очередного бала Екатерины в Зимнем дворце. Вот он мой двор: сгнившая скамейка для соседей по лестничной клетке, странная лоза, покрывающая все стороны нашего «квадрата», импровизированные ворота из ненужных шин, оставшиеся после закрытия СТО дяди Толи, вследствие его алкогольных переживаний. Дома горит свет, а значит не забыли еще про меня, ждут. Последняя парадная справа с расхлябанной дверью.;

Иду по тропинке из старой каменной плиточки, разрисованной сказочными мелками. Узоры на ней напоминают волны Черного моря в шторм, но создают внутри лишь штиль умиления от спонтанности и разнообразия налепленного друг на друга искусства. Подошел к облезлой двери под небольшим солнечным затмением. Старая советская лампочка, игриво потрескивая зовет зайти. Ветки единственного дерева, росшего у нас во дворе, под ветром кончиками листьев задевают её, создавая причудливые тени вокруг. Дуб так разросся пока меня не было, и я чувствую его обиду, ведь поступил с ним как среднестатистический отец в России.;

У входа в чужой (или родной) дом как будто мой эксперимент можно было и закончить, но я решил идти до конца, ведь искренний интерес меня не покидал. Отперев всегда открытую дверь, я увидел привычную лестницу, похожую на мультяшно-зеленую змейку, быстро бегущую к богам рассказать о беспределе, который творится у моих соседей. Лифта у нас, конечно, не было, поэтому добрался до пятого этажа я своими ножками. Здесь я выходил к своим друзьям во время затяжных школьных болезней. Самое радостное время. Вот она, та самая дверь справа. С двумя вмятинами по центру от ударов моей матери, когда она, возвращаясь ночью, забыла свои ключи, а я благополучно заснул.

Замер. Пошевелиться не могу. Тусклый номер нашей квартиры смотрел на меня с приглашением.;

Конечно, будет странным звонить в незнакомую мне «обитель». Люди за стеной не поймут мой «эксперимент» и скорее всего даже не откроют дверь.

Но какой же внутренней интерес!;

Посмотрел в запакощенное окно, которое было источником свиста, что сбивал меня с толку, но даже от него веяло чем-то знакомым. Как будто именно из этого окна я радостно смотрел за идущим домой отцом, редко заезжающим в наши края. А вот и выцарапанная камнем надпись на подоконнике: «максим». Ну точно. Я Максим и здесь жил.

Звоню в дверь.

За стеной почти сразу шаги. Я слышу их так глухо, будто тону в заледеневшем озере. Дверь открылась резко, явно без взора в глазок.;

Передо мной возникла старая женщина с лицом мумии и ростом с половину меня. Ее руки тряслись, будто она отработала все свои годы на баре в две смены. Глаза в мыле, а губы в песке. На ней была одна ночнушка с высушенными временем цветками роз. На ногах тапки. Тапки кошатницы, ибо аккуратно и мелко обкусаны со всех сторон величайшими животными нашего мира.

Старушка упала к моим ногам и все ее тело затряслось в странном техно ритме. В дырки моих кед затекали её слезы. А что мне то делать? Не знаю.

Я ощущал себя беспощадным, беспомощным и жалким, ведь старики для меня всегда были чувствительной темой. Когда видишь, как чьи-то родные бабушки роются в облеванном мусорном баке поварешкой, которой они варили борщ для своих внучат, невольно становится невыносимо.

«Проходи», - тихо проскрипела старушонка, отодвинувшись в сторону, не поднимая мертвых глаз своих.;

Выбора уйти у меня не было. Мне казалось, что, если я сделаю хоть шажок назад, бабушка упадет замертво.

Передо мной была обычная советская квартирка с небольшим входным коридором. Дурно пахло кошачьим кормом. Слева была деревянная ободранная вешалка для одежды, облезлый табурет. Справа же было зеркало, на котором будто осталось моющее средство, нанесенное на него миллионы лет назад. 

Я перешел за порог.

Старуха пыхтела как надутый паровоз, так что я помог ей встать.;

Отдышавшись, она сказала:

«Что… ты здесь делаешь?»

Ее глаза были полуслепыми, как у маленького котенка. 

Я смотрел в потрескавшийся ламинат и не мог поднять глаз. Взор старухи пронизывал насквозь, она пригласила меня к чаю:

«Внучок, проходи на кухню»;

Я было хотел снять свои поганые кеды, но замешкался из-за абсолютно ненужного нагромождения тапок, сапог, каблуков и огромного количества валенок.

«Пол грязный, как обычно, не разувайся» - виновато сказала старушка.

На улице стояла знойная крымская жара, дающая ощущение уютной финской бани, так что и речи не шло о куртке.;

На кухне пахло детством. В раковине скопилась гора грязных тарелок и кружек, накопленных за недельки две. Пользоваться старой посудомойкой, судя по ее пыльному виду, бабуля никогда и не умела. Помещение было небольшим, но при этом давало ощущение «пространства». Имелось теплое окно, выходящее во двор, убаюкивающий звук холодильника, деревянный стол со скатертью, за которым наверняка и решалась судьба величайшего государства прошлого века.

Пока я смотрел на эту картину, бабушка успела вскипятить ржавый чайник на вечно пугающей меня газовой плите. Старуха приосанилась и в своих движениях напоминала себя юную.;

«Чего стоишь? Садись», - крякнула она неуверенно.

Ее лицо расплывалось в улыбке, а глаза как будто смотрели насквозь.

Табурет поскрипывал подо мной, одна из ножек была подкошена. Бабуля села напротив и поставила на середину стола шипящий от «передоза» чайник.;

«Наливай. Внучок», - сказала она и подвинула пожелтевшую чашку поближе ко мне.

Горная речка кипятка впала в озеро старого фаянса. Я искал глазами пакетики чая, но на столе, помимо сахарницы, ничего не было. Себе бабушка чай не налила, она продолжала глядеть сквозь меня. Казалось, что, если сейчас бог поднимет меня своей невидимой рукой на небеса и я вылечу сквозь крышу этой пятиэтажки, проломив несущие стены, она так и останется на месте с улыбкой и взглядом в одну точку.;

«А чай где?», — робко спросил я.

Старухе как будто сказали, что она умерла. Ее взяла оторопь.;

«Чай… Закончился» — сказала она, бегло оглядевшись по сторонам и вернувшись глазами ко мне.

«Саша, знаешь я так долго тебя ждала. Думала ты у соседей, стучалась к ним, звонила. Они не отвечали. Говорили, мол, ты уехал. Ну я же знаю, как ты мог забыть любимую бабушку. Как там у тебя дела? С Леной что? Вы поженились уже?;Мне плохо. Я умираю, у меня уже не ходят ноги, так похудела - до магазина не дойти и телевизор сломался. Я просто лежу.» —, с дрожью прорыдала бабушка Ольга или Валя или любое другое имя. Ее глаза ожили ненадолго, в них появилась надежда, как у ребенка, только что появившегося на свет. Мы рождаемся и умираем с одинаковыми глазами и, кажется, внутренний мир человека в своей начальной точке равен миру в конечной.

Я тоже заплакал, будто это была и правда родная мне бабушка.;

«Я… хорошо.»

Пауза на выдох.;

«С Леной поженились. Работу нашел. Дачу строим» - соврал я, заикаясь.

«Это правильно Владик, правильно» - сказала старуха с тихой гордостью.

Казалось, по такому сухому лицу не могли течь слезы, но они катились только так. Мне было всего 18 и ни о какой жене и работе речи не шло.

«Принеси из комнаты матери фотографии с последнего нового года вместе, Саш.» - с инициативой просила бабуля.

Я поднялся, как солдат на бруствер, и вышел в коридор. Одиноко горела лампа Ильича и на выбор было доступно три мутных стеклянно-деревянных двери. Долго не думая, я зашел в черный прямоугольник напротив кухни. В комнате стоял летний петербургский воздух Кирочной улицы. Поскорее хотелось открыть окно.

Включатель кокетливо подмигнул моей молодой руке.

Не угадал.;

Это была комната старухи. По правой стене во всю длину стоял резной черный шкаф, заваленный беллетристикой. Слева же была пожелтевшая раскладушка бабули. В правом углу иконы, в левом телевизор-коробка.;

Мне уже было хотелось закрыть дверь, как вдруг я увидел, что располагалось у старухи на столе в центре комнаты.

Это был настоящий алтарь со свечами, стеллаж с экспонатами как в музее-квартире Достоевского. На прочном советском дубе были разложены фотографии человека, которого можно было описать только одним словом - Дедушка. Это был старик с вытянутой физиономией, ожирение явно обошло его стороной. У него были очки с огромными линзами, напоминающими телескоп, а глаза были полны жизни и удивления, будто он открыл новую звезду где-то на задворках созвездий нашего мира. Помимо фотографий аккуратно был сложен и костюм Дедушки. Типовая рубашка с Львовского швейного завода, шикарные черные брюки и пиджак. Все было идеально выглажено, будто муж вот-вот и убежит на работу. Помимо перечисленного выше, была одна немаловажная деталь, которую мой близорукий глаз не заметил сразу - сборник стихов Анны Ахматовой. Удивительно, что это была именно «она», а не, ну к примеру, Гумилев. Я забыл про время и решил полистать книгу 76 года выпуска. На форзаце значилось, что данный подарок был вручен Дмитрию Федоровичу 23 февраля 77 года в честь Дня советской армии. В уголке же имелась маленькая, как полевая мышка, подпись: «Твоя А.А.»

В квартире что-то прогремело с тяжестью земли, упавшей на свежий гроб. Я вылетел из транса и быстрым шагом пошел на кухню.;

Старуха упала ровно в коридор между белым столиком и ржавой деревянной столешницей. Она лежала на животе, не двигаясь. У меня затряслись руки, я подбежал к стационарному телефону, которым даже не знал, как пользоваться, и набрал спасительное число. По трубке утвердительно ответили - «Едем».

Мои руки успокоились и стали деревянными. Тело застыло. Вдруг я начал меняться. Мои неподходящие под крымскую жару петербургские белые брюки переменились на черные классические, а старая белая футболка с американским принтом трансформировалась в типовую советскую рубашку, которую сверху нежно обнимал гладкий пиджак. Не прошло и мгновения, как кожа стала морщинистой и сухой, руки были в мозолях. На душе было спокойно и тепло.;

Старуха резво поднялась и ее ясный взгляд пронзил меня. Я до смерти люблю ее. Я сделал пару шагов поближе к А.А. с такой неустойчивостью, будто только учился ходить. На магнитоле заиграла песня нашей молодости, великая группа «Пламя». Я взял свою любовь за талию, и мы начали неуклюже танцевать, как маленькие детки. Она летала, и я летал вместе с ней. А.А. прошла со мной всю жизнь и разве не должны ли мы умереть в один день.

Из-за жары окошко было приоткрыто, и мы вылетели на воздух, поближе к звездам. Я крепко держал ее за руку. Глаза А.А. были полны слез, радости и детского счастья. Мы быстро взмыли над миром и под нами был уже не Крым. Нева, Кресты, Санкт-Петербург - город, в котором я мечтал побывать и развить свой поэтический талант. Мы летим стремительно. Под нами Москва, Киев, Варшава, Лондон, Тамбов, Елец. Под нами все и ничего. Миллионы огоньков сверху преломляются к миллионам огонькам снизу, а лунная дорожка в океане освящает наш путь. Каждый огонек - чья-то душа, которая когда-то вылетит так же, как и мы и пойдет по этой лунной дорожке в небо. И все эти огоньки во многом похожи друг на друга, они лишь мерцают по-разному.