Элегантная жажда глава 5

 Лес, что помнит

Падение длилось вечность и мгновение одновременно. Не было ни удара, ни толчка — лишь смена состояний, как переключение кадра в старом кинематографе. Одна тьма сменилась другой, но новая была плотной, дышащей и пахнущей.

Кассиопея очнулась первой. Её тело, веками оттачивавшее инстинкт выживания, напряглось прежде, чем сознание полностью осознало реальность. Она лежала на спине, чувствуя под собой не металл или камень, а что-то упругое, влажное и живое. Мох. Но не обычный. Он светился мягким, фосфоресцирующим синим светом, очерчивая в темноте её собственные конечности и смутный силуэт рядом. В воздухе висела тишина, настолько глубокая, что в ней звенело в ушах. И запах… Сладковатый, пряный, как гниющие тропические цветы, смешанный с озоном после грозы и чем-то совершенно неузнаваемым — металлическим и холодным.

Она медленно села. Орфей, выбравшись из переноски, жался к её ноге, не издавая звука, только шерсть на его загривке стояла дыбом. Рядом, все также сжимая в руках свою аномальную астролябию, лежал незнакомец в твидовом костюме. Его одежда была слегка порвана, но он дышал ровно.

«Наша посадка была мягче, чем предполагала физика, — произнесла она тихо, и её голос, казалось, поглотила густая мгла, не дав ему отозваться эхом. — Где мы?»

Незнакомец открыл глаза. Его взгляд, пронзительный и аналитический, мгновенно сфокусировался на пологе над ними. Он поднял астролябию. Латунные кольца, прежде вращавшиеся бешено, теперь едва покачивались, а фосфоресцирующие точки выстроились в хаотичный узор, не имеющий аналогов на любой известной ему звездной карте.

«Не в нашем мире, — ответил он, поднимаясь с грациозностью, удивительной для его, как он утверждал, почтенного возраста. — И не в чистом «нигде». Это… место. Облако реальности с собственной, искажённой физикой и биологией. Посмотрите».

Кассиопея последовала его жесту. Их глаза, привыкшие к полутьме, начали различать детали. Это был лес. Но какой!

Деревья тянулись в невидимую высь, их стволы были не коричневыми, а цвета старой слоновой кости и чёрного обсидиана, переплетёнными, как мускулы. Вместо листьев с ветвей свисали лентообразные, полупрозрачные образования, мерцавшие собственным внутренним светом — то литоянтарным, то ли кроваво-красным. Они тихо колыхались, будто в такт несуществующему ветру. Грибы размером с человеческий рост, с шляпками, напоминающими раскрытые вены или морские анемоны, пульсировали у их подножий. Воздух был наполнен тихим, едва уловимым гулом — не звуком насекомых, а будто сами растения излучали его, общались на частотах, недоступных человеческому уху.

«Ужас здесь иной, — тихо сказал незнакомец, — не страх смерти, а страх неправильного бытия. Это лес, который не должен существовать. Он помнит другие формы, другие законы, и его память делает его… нездоровым».

«Вы говорили, что ваше бегство длится долго, — Кассиопея встала, отряхивая с платья сияющие споры. Её голос был твёрдым, островком знакомого в этом океане абсурда. — Как вас зовут? В таких обстоятельствах анонимность кажется излишней роскошью».

Он повернулся к ней, и в тусклом свете его лицо казалось высеченным из того же обсидиана, что и деревья.
«В последний раз, когда это имело значение, меня звали Игнац. Игнац Фолкнер. Исследователь парадоксов временного континуума. А вас?»

Она на мгновение заколебалась, но что-то в его прямом взгляде, в той же отстранённой вечности, что жила и в ней, заставило её ответить. «Кассиопея. Просто Кассиопея».

«В честь созвездия? Вечной пленницы на небесном троне?» — в его голосе прозвучала тень улыбки.
«В честь выбора, — поправила она. — Теперь, Игнац, ваша астролябия… она может указать направление к чему-то, что не является этой… аномальной биомассой?»

Он снова взглянул на прибор. «Она регистрирует мощный источник когерентной энергии. Там. — Он указал вглубь леса, где светящиеся ленты свисали гуще, образуя тревожный, малиновый свод. — Это не естественное образование. Слишком правильное, слишком геометричное. Архитектура».

Они двинулись. Каждый шаг был испытанием. Мягкая, похожая на плоть земля пружинила под ногами. Иногда из трещин в «коре» деревьев сочилась липкая, пахнущая медью жидкость. Они видели движение — тени скользили между стволами, существа, напоминавшие то оленей с кристаллическими рогами, то гигантских многоножек, чьи сегменты светились, как окна в тёмном здании. Ни одно из них не проявило к ним агрессии. Лишь холодное, отчуждённое любопытство, будто они были призраками, заглянувшими в чужой сон.

«Они не видят в нас угрозы или пищи, — заметил Игнац, — мы для них — погрешность, случайный шум в системе. Это унизительно и… невероятно полезно».

Через какое-то время (часы? минуты? время здесь текло иначе, судя по неподвижным, но мерцающим «небесам») лес начал редеть. Они вышли на поляну. И замерли.

Посреди неё, окружённая идеально круглой полосой серой, мёртвой земли, возвышалась Башня. Слово «башня» не передавало её сути. Это была спираль из того же бледного, костяного материала, что и деревья, но обработанного, выточенного с математической точностью. Она стремилась вверх, теряясь в туманной мгле, и над её остроконечной вершиной, вопреки всякой логике, развевалось знамя. Полотно было из ткани, напоминавшей паутину, затканную серебряными нитями, и на нём мерцал сложный, нечитаемый герб. Вокруг башни стоял забор — не из дерева или железа, а из сросшихся, острых как бритва кристаллов чёрного кварца, образующих непроходимую колючую стену.

«Дворец, — прошептал Игнац. — Или мавзолей. Архитектура тоски по порядку, возведённая в сердце хаоса».

Ворота в этом кристаллическом частоколе были. Огромные, арочные, сделанные из матового металла цвета тусклой платины. На их поверхности не было ни замков, ни ручек, только сложный рельефный узор, изображавший падающие звёзды и смыкающиеся кольца.

Кассиопея подошла первой. Она искала щель, зацепку, механизм. Ничего. Поверхность была монолитной, холодной и совершенно инертной.
«Она не открывается извне, — заключила она. — Это не вход. Это… барьер. Для сдерживания того, что внутри. Или для обозначения территории».

Она обошла башню по периметру. Ни окон, ни бойниц, лишь гладкая спиральная стена. Знамя наверху беззвучно трепетало. Вся конструкция дышала абсолютным, леденящим душу отсутствием жизни. Это была не крепость, а памятник. Монумент чему-то давно ушедшему или так и не наступившему.

«Смотрите, — Игнац присел у основания забора, не касаясь кристаллов. — Здесь есть надпись. Но не на языке… на языке явлений».

Он провёл рукой в перчатке над одним из кристаллов. В ответ на движение в его глубине вспыхнули и поплыли призрачные огоньки, складываясь в строки мерцающих символов. Они были нестабильны, постоянно менялись, но на мгновение Кассиопея уловила знакомый узор.
«Это… созвездие. То самое. Кассиопея».
«И не только, — добавил Игнац, указывая на другие плывущие символы. — Вот символы, напоминающие мои записи о временных вихрях. Это не просто памятник. Это указатель. Или ловушка, наживлённая именами и сущностями. Она собрала нас сюда не случайно. Она ждала именно нас».

Внезапно Орфей, до этого момента тихий, глухо заурчал. Шерсть на его спине снова встала дыбом. Из-за спины, из сгущающихся теней леса, послышался новый звук. Не шорох и не гул растений. Это был размеренный, тяжелый, металлический скрежет. Как будто что-то огромное и сделанное из того же матового металла, что и ворота, сдвинулось с места в глубине тёмного леса и теперь неспешно, неотвратимо движется в их сторону, ломая по пути светящиеся лозы и хрустя под собой аномальные грибы.

Фигура Архивариуса была бесплотным ужасом. То, что шло сейчас к ним, было ужасом предельно физическим.

Игнац встрепенулся, его глаза загорелись не страхом, а лихорадочным интересом. «Механизм охраны. Или уборки. Нельзя оставаться здесь».

Кассиопея бросила последний взгляд на немые ворота и безжизненную башню. Убежища здесь не было. Была только новая форма плена.
«Тогда мы идём дальше, — сказала она, подхватывая Орфея. — Лес хоть что-то помнит. Эта башня… она просто констатирует факт нашего небытия. Я не готова поставить на себе крест».

Они снова нырнули в чащу, оставив за спиной поляну с молчаливым монументом и нарастающий металлический лязг преследования. Глава бегства, казалось, никогда не закончится. Но теперь у них было направление, пусть и смутное, и союзник. И самое главное — имя для своего страха. И для своей надежды. Они были не просто потерянными душами. Они были Хронофагами. И лес, и башня, и Архивариус подтвердили это. Теперь предстояло выяснить, что это значит, и можно ли из этого статуса извлечь силу для нового рывка — не в бегстве, а к чему-то, что они сами смогут назвать целью.

А металлический скрежет позади настойчиво напоминал, что времени на раздумья у них, как это ни парадоксально, может и не быть.