Триумф Раевского

На третий день после стрельбы у Доминика (в которой двое было убито и несколько тяжело ранено) законные представители всех блитванских сословий собрались на пленарное заседание в старом княжеском дворце, чтобы единогласно избрать и предложить полковнику Пороховскому в качестве кандидата в президенты Республики Романа Раевского. Это высочайшее собрание представителей всех блитванских гражданских профессий, цехов и учреждений заседало в главном зале старинной Княжеской Резиденции на втором этаже, откуда через огромные стеклянные двери балкона блитванские достопочтенные мужи обращали свои взоры на живописные кроны столетних платанов, озаренные густым медным блеском поздней осени. В овальном барочном зале в стиле Станислава Августа (1) за огромным, обрамленным бронзой столом близорукая, серая, безымянная личность, похожая на вышколенного лакея с бакенбардами, играла роль председателя. Над этой жалкой, лакейской председательской фигурой с бакенбардами висел монументальный гобелен из бледно-золотистой, пастельно-прозрачной ткани, на которой в фантастической фосфорно-зеленоватой дали скакали галопом обнаженные латники с блестящими изумрудными шлемами, в красочном окружении дынь, рыб, темно-синих водопадов и звездных вуалей, сквозь которые, подобно золотым яблокам, просвечивало множество солнц.

Над этим великолепным собранием блитванских церковных иерархов, представителей науки, торговли, промышленности и свободных интеллектуальных профессий господствовала мрачная персона губернатора, протектора и фактического
 властителя Блитвы – портрет полковника Пороховского в тяжелой роскошной раме, украшенной рельефными воинскими символами: пушками, мечами, палицами, стягами и скрещенными мушкетами, которые, будучи живописно унизаны кокардами и увиты лавровыми и дубовыми ветвями, придавали этому мрачному портрету особенно серьезный, помпезный вид. На председательском столе, отражаясь в его блестящей полированной поверхности, улыбалась гипсовая голова Республики Блитвы – голова дивной и таинственной Долорес, увенчанной лаврами, улыбающейся молодой женщины, о которой в Блитванене было известно только то, что приехала она из Калифорнии, что пользуется абсолютной симпатией диктатора Пороховского, и что новая серия блитванской банкноты достоинством в тысячу леев будет украшена изображением ее головы в облике Возрожденной Блитвы в золотом шлеме, латах и с копьем. Таким образом, это неоэллинский эквивалент тысячи золотых блитванских леев, на которые его можно обменять в кассе Блитванского народного банка. По заранее установленному протоколу депутация верховного блитванского представительства всех Сословий и Рангов (среди которых в конце, на последнем месте списка была упомянута делегация рабочих) должна была отправиться в Бурегард, и там от имени Пленума Блитвы, собравшегося в Княжеском Избирательном Зале, сообщить господину полковнику Пороховскому о состоявшемся предварительном избрании, и, получив в Бурегарде согласие господина Протектора, та же самая депутация должна была последовать в сопровождении эскадрона улан к кандидату Роману Раевскому и передать ему Хартию, подтверждающую, что Сословия и Ранги единогласно избрали его кандидатом в президенты. Эта депутация состояла из шести членов. Во главе ее был архитектор Блитхауэр-Блитванский, далее следовали: один представитель католического вероисповедания и один протестантского, Бургвальдсен-старший в качестве Нестора блитванской науки, председатель Верховного блитванского государственного суда Фортис-Валецкий и представитель блитванского Легиона подполковник Кардош.

В ожидании торжественной делегации из Бурегарда назначенный кандидат на высший пост в Республике Роман Раевский пригласил на торжественный обед в свою виллу около четырех десятков изысканнейших гостей. Помимо госпожи Ингрид Пороховской, которая сама по себе представляла центральную фигуру этого отменного общества (достойного глубочайшего и преданнейшего уважения) тут было несколько снобов-англоманов во главе с шефом масонской ложи «Адажио» и редактором крупнейшей блитванской газеты «Блитванен Тигденде» Вернисом; все без исключения – плешивые, импотентные господа вегетарианцы, которые пьют принципиально и исключительно только минеральную воду, равным образом принципиально не подписывают векселя, размышляют о положении в мире по передовицам «Таймс» и вообще удовлетворенно хрюкают, получая солидные дивиденды в принципе и по возможности, но ни в коем случае не ниже восемнадцати процентов. Доктор Виллумсен, шеф отдела пропаганды блитванских интересов за границей, господин, который патетически декламирует о патриархальном культе семьи как «единственной основе, на которой могла бы быть восстановлена развалившаяся Европа», приволок на этот торжественный обед какую-то древнюю нормандскую мумию, дряхлого лорда Батлера с супругой и, разговаривая с лордом Батлером о блитванских охотничьих угодьях (изобилующих орлами-стервятниками), он громко декламировал в микрофон слухового аппарата лорда, что культ семьи есть единственная патриархальная основа, под защитой которой еще возможно пристойно охотиться в неоскверненных охотничьих угодьях северо-восточной и карабалтийской, «западным материализмом не отравленной Европы». Разговаривая целыми днями с глухими французскими академиками, нормандскими и атлантидскими квакерами и всевозможными благодетелями мира, он всем этим иностранцам, которые уже годами наведываются в Блитву, чтобы подучить блитванцев антропософским мудростям или полунабожным и относительно доходным увлечениям Армии спасения, говорил хладнокровно и совершенно равнодушно, что блитванский народ в своей сути абсолютно здоров, ибо у блитванцев необычайно развит культ семьи, а семья – это «та патриархальная основа, на которой может быть восстановлена послевоенная, деморализованная, материалистическая Европа».

– Да, да, да, это здоровые идеи, – кивал головой лорд Батлер, – и мы как столпы лучшего общества, сливки и элита бесспорно «лучшего общества», мы должны сознавать то, что охота в таких бедных странах, как Блитва, фактически единственный социально-благотворительный фактор. Это обеспечивает приток в страну иностранной валюты, это увеличивает интерес к иностранному туризму, от такой массовой охоты блитванский мужик может получать только выгоду. Кроме того, что также ни в коем случае не следовало бы упускать из виду, блитванские нецивилизованные массы вступают таким образом в контакт с представителями высшего света, с охотничьей элитой.

В огромном курляндском зале возле открытого блитванского камина собралась отменнейшая интеллектуальная элита города Блитванена. После богатого и продолжительного обеда, угощаясь коньяком и черным кофе, стояли два бывших политических губернатора, несколько министров, находящихся в резерве, один патологоанатом с супругой, – все возбуждены, все охвачены беспокойством, у всех одна и та же мысль в голове, как бы выбрать, по возможности, такое место, чтобы оказаться в непосредственной близости от будущего Обладателя Высочайшего Блитванского Ранга, когда Вышеупомянутый уже примет Хартию Сословий и Рангов, подобно тому, как к почитаемым гражданам проталкиваются с поздравлениями в праздник святого Сильвестра за пять минут до полночи, чтобы с наступлением Нового года, когда зажжется свет, оказаться лицом к лицу с господином Шефом и господином Генеральным среди первых, кому суждено пожелать своему господину Шефу в Новом году величайшего счастья. А в данном случае счастье господина Романа Раевского означает Счастье и для их пароходов, для их фабрик, для патологической анатомии и для их кошельков, довольно тощих у господ министров на депозите, то есть в резерве.
 
Двойные трехстворчатые двери из зала были открыты в стеклянный зимний сад, где среди огромных ветвистых фикусов, пальм, рододендронов и араукарий на жарком послеполуденном солнце было на несколько градусов теплее, чем в зале, который из
этого ярко освещенного места выглядел совершенно темным, задымленным пространством, где пылает огонь в сумрачной глубине, в самом конце помещения, а люди виднеются через пелену голубоватых облаков сигаретного дыма скорее как контуры различных тканей, шелка и униформы, нежели конкретные лица.

В оранжерее под огромным ореховым барельефом Романа Раевского «Успение Пресвятой Девы Марии», где был изображен именно тот полный неземного волнения момент, когда два ангела в стремительном порыве возносят земные останки Пречистой на Небо к страшному, земному изумлению апостолов, которые ломают руки и плачут по Деве Марии – здесь под фикусами и пальмами расположились художник маэстро Ванини-Скьявоне и Жюль Дюпон, болтун, остроумный собеседник, вращающийся в бypeгapдском свете как любимчик Пороховского и Пороховской в равной степени. Сегодня Жюль Дюпон появился на торжественном обеде у Раевского как полуофициальный сопровождающий госпожи Ингрид Пороховской. Удобно разместившись в калифорнийском кресле-качалке с подушками, вот уже более получаса он с маэстро Ванини критикует этот барельеф Раевского: как он невыразителен, совершенно несостоятелен, лишен искренности, неинтеллигентно решен, неудачно размещен, рисунок дан поверхностно, а что самое главное – резьба, словно банальнейшая фраза, абсолютно скучна, неоригинальна, неприятна, да, именно, попросту слаба. И вот так рассуждая добронамеренно и по-дружески об этом известном и общепризнанном шедевре будущего господина Президента, Жюль Дюпон вдруг без какого-то особого вступления спросил Ванини, как он думает, верит ли на самом деле Роман Раевский в Бога. Этот вопрос, может быть, излишен, может быть, совершенно неуместен, но тем не менее, он не становится от этого менее любопытным для него, старого и искушенного, так сказать, безбожника. Молчание.

Ванини дымит толстой гаваной, перед ним на столе масса серебра, блюда, серебряные турки с черным кофе, графин с коньяком, хрустальная вазочка со сладкими взбитыми сливками, жестяная коробка с оригинально упакованными гаванскими сигарами. Богат стол перед ним! Bсе кругом заставлено массивными резными серебряными шкатулками, оправленными в серебро хрустальными пепельницами, все благоухает великолепным, первоклассным коньяком Courvoisier и обильным обедом, перед ним оранжерея с открытыми дверями в парк, блистающий в щедром солнечном свете, журчание фонтана, говор гостей в зале, доносящаяся издалека, из одного салона в глубине дома, негромкая мелодия фокстрота, абсолютно ленивая, сибаритская, приятная дремотная скука, с которой так беззаботно дремлется, а тут вдруг неприятный, скучный голос беспокоит с глупой назойливостью.

«Вообще, кто, в сущности, этот Жюль Дюпон? Какую роль играет этот таинственный Жюль Дюпон? И вообще, не провокация ли весь этот разговор? Что это за тенденциозно подброшенные, глупые вопросы?»

– Послушайте, почему вы меня спрашиваете, верит ли Раевский в Бога? К чему вам это? – отгородился Ванини от этой бестактности навязчивого иностранца.

– Задав этот вопрос, я вам тем самым уже ответил: меня как истинного безбожника интересует, как человек может создавать произведения на религиозные темы, если он сам не верующий? Вот вы церковный живописец, мсье Ванини! Все блитванские церкви полны вашими картинами. Ваш Гефсиманский сад у Армстронга в спальне, ваш блитванский апофеоз в куполе иезуитского собора с Христом Вседержителем над ничтожной блитванской историей, ваши святые в церковных алтарях, ваши Мадонны, ваши ангелы – все это доказывает, что вы церковный, следовательно, религиозный художник, и что тут нелогичного, если вас спрашивают, действительно ли Раевский верующий? Действительно ли это Успение возникло из религиозного вдохновения, или это чистая рутина? Но одной рутиной это объяснить невозможно, следовательно, нам остается только предположить, что Раевский действительно верит в Бога.

Словно отгоняя надоедливую муху, Ванини, демонстрируя полное равнодушие, спросил Жюля Дюпона:

– Ну, хорошо, а вы верите в Бога?

– Я вам уже сказал: я не верю ни во что, ни в Бога, ни в людей и считаю это предрассудком и пережитком. Конкретнее, в общем плане предрассудком, полагаю, можно назвать поведение тех, кто действительно верит без какой-либо скрытой или задней мысли, то есть искренне верит.

– А вы, следовательно, убеждены, что есть и такие, которые верят только потому, что верят?

– Ха! А как иначе можно верить? Если кто-то верит только потому, что продал Apмcтpoнгy свой Гефсиманский сад, следовательно, он верит как продавец картин, а не как верующий! С этим по крайней мере ясно. Верить можно только наивно, без какой-либо задней мысли, без каких-либо расчетов.

«С чего этот так здесь разговорился? – гундел про себя Ванини на само присутствие Жюля Дюпона, мысленно отгоняя эту человеческую тень, словно в полусне сбрасывая с себя паутину неприятных предчувствий. – Этот Дюпон в последнее время вообще сверх меры интересуется всем: и кто что думает, и куда кто ходит, и почему так, и почему эдак? Роман Раевский артист, художник, творец, это так, с одной стороны. Оговаривать Раевского или критиковать Раевского до сих пор было одно. Другое дело теперь, Раевский перестал быть обычным художником! Сегодня Раевский становится самым высокопоставленным сановником Блитвы, сегодня это дело следует рассматривать под совсем другим углом».

Лукаво прищурив левый глаз и щелкнув удовлетворенно языком, что нашел верный выход из неясной и темной ситуации с этим сомнительным и во всяком случае загадочным Жюлем Дюпоном, Ванини обрезал свою сигару, налил рюмку Courvoisier вначале себе, а потом Жюлю Дюпону, взял двумя пальцами виноградину из стоявшего перед ним серебряного блюда, смачно съел эту виноградину, потом еще одну, потом механически обтер пальцы о салфетку и тут же вытер губы теми же двумя пальцами, которыми обрывал с грозди виноградины (большим и указательным левой руки, как это делают рыночные торговки, когда вытирают губы пальцами), сделал две-три глубокие затяжки, пыхнув дымом гаваны, и, откинувшись снова на мягкие подушки калифорнийского кресла-качалки, довольно лениво, как носорог в теплой воде, повернулся к ореховому барельефу Романа Рaeвского, изображавшему Успение Пресвятой Девы Марии, и стал рассматривать этот известный шедевр своего приятеля и будущего президента Республики. Ванини вдруг показалось слишком негативным все, что он и Жюль Дюпон в резковатой форме сказали об этом барельефе. Ну, хорошо! Честь и хвала всякой объективной критике, но пересаливать не следовало бы. Не все в этом барельефе так уж плохо. Раевский рутинер, это правда, но произведение исполнено уверенной, опытной рукой! Сколь драматически согбенен этот апостол Иоанн, как великолепно висит его левый локоть, прижатый к боку, это дает всей фигуре графический излом, столь необходимый для усиления впечатления депрессии и скорби! Действительно, мастерский ход! Ванини снова прищурился и, прикрыв правый глаз ладонью, чтобы лучше видеть, принялся рассматривать апостола Иоанна на ореховом барельефе, размышляя о том, что этот апостол Иоанн, в сущности, мог бы лучше выглядеть на полотне, чем на барельефе. Если бы ткань хламиды Иоанна была багрово-красной, и если бы за этой его багрово-красной хламидой виднелось темно-синее, в цвете берлинской лазури небо, то это усилило бы трагический излом в позе апостола.

– Да что вы пристали ко мне, верит ли Раевский в Бога или нет? К чему вам это? Или вы тоже принадлежите к числу тех людей, которые в последнее время твердят, что Раевский бездарен? Видите ли, я не могу с вами в этом согласиться! Неважно, думал ли художник и что думал, во что верил, создавая свое художественное произведение! Важно лишь достоинство произведения, а тут, видите ли, нужен другой критерий! Если кто-то подписался под религиозным произведением, то тут не в чем сомневаться. За свои политические, эстетические или религиозные убеждения человек ручается собственноручной подписью, как за векселя.

– Ну, хорошо, а если нет покрытия долга, – прервал его иронически Жюль Дюпон, – что тогда, мсьё Ванини?

– Как обстоят его дела с покрытием религиозных долгов, тут я, мой дорогой сударь, не чувствую себя вправе высказывать свои суждения, но что касается эстетической стороны, то я не согласен с вами. Вот взгляните, прошу вас, будьте любезны, проявите проницательность, обратите, пожалуйста, немножко свое самонадеянное и довольно ограниченное внимание на жизнь незаметных деталей, которые не бросаются прямо в глаза, которые живут своим скрытым, таинственным ритмом под поверхностью каждого произведения, понятное дело, произведения, возникшего органически, из потребности, которая не есть шаблон! Взгляните, этот апостол Иоанн, например, не шаблон.

Ванини-Скьявоне одним движением преодолел всю вялость и дряблую мертвечину тяжелой после обжорства сиесты, и, преодолев самого себя стремлением придать словам ту темпераментную убедительность, какая, по обыкновению, действует безотказно, когда человек хочет продемонстрировать свое воодушевление, поделиться отдельными, так называемыми творческими впечатлениями, он вскочил, охваченный возбуждением, и, как юноша, в два-три шага оказался уже под барельефом Успения. Поглаживая отдельные детали и обводя в воздухе рукой силуэты рельефных изображений, их устремленные вверх линии, он бросился с головой в шумный водопад фраз, так что стал подобен одному из тех обычных итальянских мелочных торговцев, который выкрикивает названия своих товаров на улице, рекламируя достоинства отдельных предметов до экзальтации, на границе высшего мастерства жонглирования словами, когда иные из них теряют свое собственное значение, превращаясь в плод профессионального, блестящего искусства парения над вещами, над истиной, над ложью.

В этом, по мнению Ванини-Скьявоне, судьбоносно-счастливом моменте, неотвратимый случай хотел, чтобы в дверях оранжереи появился маэстро Роман Раевский в сопровождении кардинала Армстронга, леди и лорда Батлера, графа Сильва-Чачарукки и профессора Гильскехлиса, прославленного блитванского историка. Они спускались по ступенькам этой солнечной веранды к студии, которая прямо примыкала к стеклянной оранжерее, отделенной, словно атриум, стеклянной стеной, завешенной непрозрачными, темно-бурыми портьерами.

– Не смущайтесь, господа, – с притворной добронамеренностью поприветствовал Роман Раевский своих гостей в оранжерее (ведя кардинала и избранных иностранцев в студию, чтобы показать им монументальную статую полковника Пороховского), но поскольку он угодил прямо в поток слов Ванини, он остановился на минуту на лестнице послушать, о чем это Ванини так темпераментно говорит Жюлю Дюпону, внимавшему с величайшим интересом и явно под впечатлением яркого и взволнованного красноречия Ванини.

– Вот, мы как раз восхищаемся твоим апостолом Иоанном, маэстро! Ведь чтобы так переломить человеческий стан, именно в облике такого сгиба и во мгновение органической потребности в этом, чтобы именно так усилить впечатление крайней
изможденности тела, первой предпосылкой для подобного неожиданного решения является не только то, что художник в данном случае владеет совершенно и, по сути дела, виртуозно всеми анатомическими деталями человеческого тела! Нет, прежде всего, интуиция, раскованное предчувствие, которое направляет творческую руку, в сущности, слепо приказывает, чтобы этот бицепс, весь из волокон, столь немощно, фактически омертвело свисающий, пришелся как раз на то место, где под ореховой основой ощущается мягкость ткани, прикрывающей трепетное любящее тело, встревоженное невероятной болью, а это невозможно достигнуть только внешней технической рутиной, ибо сама по себе бессодержательная техника есть мертвая сила; бессодержательным мастерством невозможно достичь такой степени убедительности, чтобы деревянный рельеф сделался живым и воздействующим, словно грохот похоронного барабана. Ибо эта экспрессия излома в образе Иоанна, это marcia funebre, altroch; marcia funebre (2), это действительно настоящие похороны! Это плач над открытой могилой, это олицетворение подлинной, неподдельной человеческой боли, выраженной адекватно, исключительно средствами скульптурного мастерства, только тщательной обработкой долотом, профессиональной работой по дереву только там, где нужно! Академический пример совершенства, того, как единое, во всех деталях рельефно изображенное движение может овладеть всей композицией, как оно может стать так называемой композиционной доминантой!

– Браво, Ванини, браво, – по-барски надменно хлопнул в ладоши маэстро Раевский, – продолжайте, господа, не смущайтесь, прошу, – а потом мягким и гибким движением отвесил глубокий поклон перед своей свитой и, показав ей рукой дорогу в студию, возглавил эту маленькую процессию, двигавшуюся в сторону занавешенных портьер, скрывавших предугадываемую тень огромного всадника. Леди и лорд Батлер, граф Сильва-Чачарукка, профессор и историк Гильскехлис (все серые от верноподданнического волнения) исчезли за портьерой, оттуда доносились возгласы искреннего и почти доходящего до экстаза воодушевления и восторга, причем преобладало повторение хором гласного «а».

– Слушайте, Ванини, я понимаю, что в жизни лгут! Ложь, собственно говоря, это космический медиум, во лжи, как в эфире, плывут звезды, из лжи состоят миры и века. И я сам необычайно набожный поклонник лжи как таковой. Ложь в анатомии гражданского общества, в сущности, своего рода мясо, которое, как мягкая обивка на диване, прикрывает весь скелет; не будь лжи, все люди ходили бы в отвратительном виде, как ободранные скелеты. Но такой наглой лжи я давно уже ни от кого не слышал. Так лгут только на Леванте. Откуда вы родом?

– Я родился в Болонье! Но мои старики – выходцы с Кипра. И я этим горжусь, Дюпон!

– Мои поздравления, Ванини!

Демонстративно бросив свою только что начатую сигарету в огромную хрустальную пепельницу, Дюпон повернулся и пошел вслед за отборным аристократическим обществом в студию.

Здесь под стеклянной крышей в середине огромного пространства вздымалось громоздкое, превышающее естественную величину конное изваяние Пороховского. В
облике античного военного трибуна в латах (3), на грузном блитванском жеребце, скорее тиранический Выборный князь, чем Командующий блитванского Легиона, Пороховский сидел в седле, а из-под туники торчали обнаженные ноги в античных сандалиях с великолепными застежками, нa котopыx орлиные клювы и змеиные головы сплетались в шнурок, стягивающий суставы Командующего так, что рельефно вырисовывалась сухопарая, хорошо смоделированная правильная нога, о которой в богемных кругах поговаривали, что Олаф Кнутсон сделал ее модель точно по гипсовому слепку настоящей, живой ноги Пороховского. Кираса Пороховского была украшена невероятно роскошным рельефным орнаментом, расползшимся по этому рыцарскому железу в виде плюща и гроздьев винограда, обвивавших гирляндами отдельные медальоны и маленькие corne d’abondancei (4). В обрамлении этого декоративного роскошества и богатства, на барельефных медальонах были изображены различные сцены: Пороховский во главе своего Легиона вступает в Блитванен, Пороховский под богатым пурпурным балдахином читает Magna Charta Regni Blithuaniae (5) семнадцатого года, Пороховский строит Анкерсгаден на Карабалтике, Пороховский сидит на блитванском престоле и правит Блитвой. А таких медальонов было семь. Два спереди, два на лопатках, два на плечах, а один, центральный и главный, на груди; на нем изображен апофеоз Пороховского: Пороховский в облаках, как полубог, а Яpл Кнутсон венчает его лавровым венком бессмертия. Голова Кристиана Пороховского, отважная, продолговатая, настоящая благородная голова Сиджизмондо Малатесты (6), устремила свой стальной взгляд в необозримые дали блитванского будущего; с густыми, курчавыми (может быть, чуточку негроидными) волосами, украшенными вьющимися на ветру ренессансными ленточками, эта голова была увенчана лавровым венком, который заслужил Человек, создавший Блитву свободным государством после тысячелетнего рабства. Конь этого бронзового всадника вздыбился на диком скаку, остановленный опытной рукой, так что задними, чуть подогнутыми ногами он присел на свой массивный бронзовый хвостище, покрывший сзади постамент и служивший еще одной опорой для этой огромной массы глины, вздыбленной в банальном и шаблонном, по существу, движении четвероногого животного, которое (неизвестно почему) в героике веков призвано символизировать силу и власть, и так получается, что на первый план ставят коня, а не всадника. На этом великолепном, академически пластично изваянном коне, который натурализмом своих бабок и бедер, своей бешеной морды в пене и с раздутыми ноздрями не выделялся над уровнем самых обычных, стандартных скульптурных творений, восседал всадник, голова у которого имела черты исключительно хорошо выполненного достоверного портрета. Это действительно был Пороховский! С его тонкими, едва заметно прорезанными губами, с кругами под глазами, с усталым, мрачным, чуть меланхоличным взглядом, с его костистыми, тонкими ногами, сильной энергичной десницей, одним движением осадившей разгоряченного жеребца, и левой, коснувшейся седла легко и почти неприметно, так, что этой легкостью и почти небрежной пассивностью левой руки подчеркивалось абсолютное, фактически королевское превосходство всадника над огромной массой животной силы под ним. Пороховский на своем Атланте был действительно тем настоящим Пороховским из Бурегарда в сверхъестественном, монументальном величии!

Как тропические змеи в захудалых зоопарках, эта огромная глиняная фигура была обмотана мокрыми тряпками. Двое рабочих под руководством Олафа Кнутсона отмотали их, чтобы всадника, эту монументальную, цезарскую личность показать почетным гостям во всем ее имперском блеске и ренессансной красоте. Было что-то необычное, странное в этом осторожном разматывании мокрых тряпок, как будто всадник болеет странной и, судя по всему, очень опасной ангиной, и вот, с него снимают компресс, и один доктор поливает его тонкой струей воды из оранжевого резинового шланга. Под этими мокрыми тряпками и под струями воды, стекавшей ручейками по огромным лошадиным бедрам и бабкам, этот сверхъестественный всадник вздыбился над ревматическими и глухими лордами, как грязный призрак, и в тишине, полной тоскливого благоговения перед величественным, выдающимся шедевром, слышно было, как течет вода по грязному глиняному крупу и как сливается в канализацию по жестяному желобу, проложенному под деревянным настилом. Казалось, идет дождь, или этот призрак-памятник над жестяным желобом пускает струю, как живое, магическое существо.

Растерянный, встревоженный, духовно опустошенный, Олаф Кнутсон распоряжался разматыванием тряпок с памятника, слушая, словно в полусне, как профессор Гильскехлис объясняет собравшимся гостям патетическую символику переживаемого момента, когда через несколько минут в этом доме появится депутация Сословий и Рангов Блитвы и вручит маэстро Раевскому Адрес о передаче ему на сохранение величайшего блага блитванского народа – суверенитета! Три таких драматических момента было в истории Блитвы! В 1424 году, когда представитель арагонской ложи прочитал на блитванском Соборе свою Oratio ad Nobiles Regni Blithuaniae (7) и в тот же момент пал, зарубленный курляндскими заговорщиками, мятежниками; потом в 1518 году, когда Сигурд Оранский объявил свой Status Blithuanicus (8) и был у Плавистока сражен пулей (случайно пущенной из леса, когда он прогуливался при луне), молодой и здоровый, полный прекраснейших надежд, разгромивший шведов во многих сражениях и дважды уже захватывавший Блитвас-Холм. Третья и последняя попытка установления суверенитета закончилась столь же трагично, Изабелла Блатвийская в 1643 году возвратила Сословиям Адрес, знаменитую Littera ad regentem regni (9), была осуждена на смерть ингерманландским католическим регентом, а годом позже казнена. После несчастного эпизода с Сандерсеном, которого застрелил агент-провокатор, сейчас, наконец, творец гениального шедевра дождался дня, чтобы из рук этого отважного всадника принять золотое яблоко блитванское, которое он во имя чести и счастья поколений будет хранить и передаст Своему Наследнику еще более сияющим, чем получил. А в том, что мы вообще смогли дожить до этого, что смогли стать соучастниками такого удивительного события, единственная и исключительно личная заслуга принадлежит Протектору, который по праву зачислен историей блитванской в Пантеон в один ряд с величайшими блитванцами. Его место между Ярлом Кнутсоном Великим и Выборным Князем Курляндским Сигизмундом.

Слушает Олаф Кнутсон профессора Гильскехлиса, тупо ощущая только одно – что он родился как слуга, что он живет как слуга, и что умрет как слуга! Вот тут, рядом с ним стоит его работодатель Раевский! Окруженный графами и лордами, стоит он перед кнутсоновским всадником и поджидает депутацию Сословий и Рангов, которая передаст ему Адрес и провозгласит его сувереном. Раевский родился блитванским пророком, Раевский писал портрет папы, Раевский обедал с королями, Раевский и сам станет сегодня равен королям. До сегодняшнего дня он разъезжал в гала-экипаже своего гениального Таланта, а теперь перед его президентской каретой будут трубить фанфары блитванских улан, перед ним будут склонять колени лорды и графы, Сословия и Ранги, вся Блитва! Он поселится во Дворце Выборного Князя, в аристократическом центре города Блитванена, где улицы тихие, а старые медные курляндские кровли зелены от столетней патины. Много голубей в старом княжеском парке, плещут фонтаны, там благородная тишина, и там создаст Раевский свои непревзойденные шедевры. Его окружат молодые, прекрасные дамы, великие актрисы и поэтессы прольют слезу перед его религиозными произведениями, а Ванини-Скьявоне напишет о Нем свою тридцать третью книгу. С епископами и кардиналами, с баронами и генералами сподобится играть Роман Раевский свою chemin de fer (10), как суверенный творец, вознесшийся выше всякой критики, он будет удовлетворенно дремать на своих дивидендах, подобно мандарину на пенсии.

А Олафу Кнутсону и дальше суждено неустанно моделировать, тесать камень, месить эту липкую, мокрую глину, он будет потихоньку прозябать в тени величия Раевского, рисовать для своего удовольствия две-три сардельки и два-три яблочка, питаться кофе с молоком, у него станут выпадать зубы, и его удел – благодарить судьбу, определившую ему подняться так высоко, что он удостоился чести разматывать тряпки с этих гениальных памятников, что ему, безымянному поденщику, позволено моделировать их по Идейному замыслу великого маэстро. И вот так, как стоит он сегодня здесь среди этих лордов и кретинов безымянный, неизвестный, на заднем плане, как служащий мастерской; как тот раб, что там клистирует Пороховского резиновым шприцем, вот так всю свою жизнь стоять ему у стены, как слуге, как ливрейному лакею, ибо иного он и не достоин, если уж в самом деле родился только для того, чтобы стать слугой! Все эти нормандки и спиритисты, нумизматы и бароны, вся эта шайка владельцев пароходов, авантюристов и медитерранских болтунов (как тот омерзительный Жюль Дюпон), все они будут по-прежнему проходить мимо него, как проходят мимо слуги, а он перед ними обязан будет снимать шляпу, открывать дверь и разматывать тряпки с глиняных моделей, когда их благородия по своей прихоти пожелают, и никогда никто этим недоумкам и бездельникам не объяснит, что здесь все, в сущности, обман и скандальная ложь! Там предсмертная гримаса Ларсена – и этот апофеоз здесь! Там отвратительная, гангстерская стрельба у Доминика, и бедный Нильсен, который отчаянно мечется, как затравленный зверь, а здесь эта обезьяна, этот Гильскехлис со своими патетическими «историческими датами», и этот дурацкий Малатеста на жеребце из блитванской государственной конюшни, куда Кнутсон ездил целый год моделировать коней в различных позах, чтобы возник этот отвратительный китч, изображающий бандита победителем. Чувствовал Олаф Кнутсон, как глухо гудят в нем контрасты, словно глубинное бурление лавы где-то в подземелье его души. Чувствовал, что достаточно добавить к его обычному трезвому и уравновешенному настроению (которое выражается в безликом и пассивном стоянии на заднем плане, у стены) совсем незначительный, мелкий, едва заметный нюанс, как все перевернется вверх дном, и понесет его такой сумасшедший вихрь, с таким громом, что все завершится в одну секунду, кроваво и окончательно. Ибо что происходит вокруг него, и что все это значит? Мерзкая, безумная пляска призраков, хитрое, лукавое, с прищуренными глазами, нечеловеческое одурачивание, собачье, гнусное вранье в глаза, поглаживание рыла и сытых складок на подбородке, удовлетворенное рыгание после убийства, поджатые хвосты и одобрительное кивание, обычное, повседневное, отвратительное кивание успехам. А успех – вот эта студия, этот глухой лорд Батлер, этот Пороховский на коне и в доспехах, деньги, резиденции, академии, много денег, сыплющихся дождем цехинов, победа, дворцы, Бурегард, Адрес Сословий и Рангов, Триумф! А Блитву при всем том забыли! Блитва лежит тем временем с Ларсеном, Блитва грызет свои ногти, охваченная ужасом вместе с Нильсом Нильсеном в маленькой комнате полоумной старухи Галлен, ночи напролет играющей на немом пианино для своего сына, которого убили, как и других. Милого юношу, двадцативосьмилетнего Сигурда Галлена, который погиб, защищая Блитву! Где Блитва? Куда идет наша несчастная, кровавая Блитва? Вот, слышится с улицы звон серебряных фанфар, прибывает эскадрон, доставляет Адрес Сословий и Рангов, раздаются возгласы толпы, а он, Олаф Кнутсон, стоит здесь, как слуга, и караулит глиняного Пороховского, обматывает его мокрыми тряпками, пока не наступит день, когда этот уголовник будет отлит в бронзе и так переживет века. Как это сказал Раевский в ту ночь на «Блитвании», когда у Кнутсона сжалось горло при виде бедствий трансокеанских пассажиров третьего класса, блитванских эмигрантов? Он сказал: «История пишется широкими мазками, как фреска. История творится живописно!»

История не спрашивает, что думал Олаф Кнутсон в тот день, когда Сословия и Ранги передали Адрес президенту Республики Роману Раевскому. История расценивает отдельные периоды синтетически! Вот так и надо смотреть на вещи – синтетически, а не как придира с расстроенными нервами! Синтетически! Живописно, так же живописно, как фрески в церквях. Широкими мазками! В духе вечности, славы и триумфа!


(1) Станислав Август Понятовский (1732-1798), король Польши.
(2) Похоронный марш, да еще какой похоронный марш (смесь латинского и французского).
(3) Военный трибун – командная должность в составе легиона в Древнем Риме. Пороховский – командующий блитванским Легионом, поэтому Раевский изобразил его в образе римского трибуна.
(4) Рог изобилия (фр.).
(5) Великая Хартия Королевства Блитвании (лат.).
(6) Сиджизмондо Малатеста (1417-1468), знаменитый кондотьер, правитель Римини. Известны великолепные портреты Малатесты, созданные Пьеро делла Франческа и Леоном Альберти.
(7) Речь к Дворянам Королевства Блитвании (лат.).
(8) Блитванская Конституция (лат.).
(9) Письмо регенту королевства (лат.).
(10) Железная дорога (фр.) – вид карточной игры.