Оттенок 50 - цвет склада номер 9

Неделя после «фекального штурма» в особняке Главы прошла для Петровича в режиме глубокого погружения. Он не выходил из подвалов, словно там, среди привычного гула воды и запаха сырости, была единственная безопасная зона. Он ждал. Ждал, когда за ним приедут «воронки» из администрации, когда Анна Сергеевна вызовет его, чтобы сухим, официальным голосом зачитать приказ об увольнении по статье. Ведь за то, что они наговорил Мефодию Прокловичу не увольняют — стирают в порошок.

Но неделя тянулась странно. Анна Сергеевна молчала. В ЖЭКе воцарилась тишина, от которой у Петровича чесались лопатки.

Карма за эту неделю окончательно предал идеалы пролетариата. Кот, который раньше признавал только ливерную колбасу, баночку кильки и достоинство, теперь всё чаще возвращался домой с запахом дорогого паштета и каким-то издевательским блеском в глазах. Анна Сергеевна вела свою игру, подкупая единственного свидетеля его, Петровича, одиночества.

Этим утром Петрович сидел на шатающемся табурете, бессмысленно глядя на манометр. На нем был его лучший рабочий комбинезон — чистый, почти праздничный. Иван собрался на собственную казнь. Что она будет, он даже не сомневался.

— Ну что, наглая морда, — буркнул он Карме, который лениво вылизывал лапу, сидя на верстаке. — Похоже, сегодня. Чует моё сердце, сегодня кончится наша с тобой вольница.

Кот посмотрел на него с явным превосходством. На шее у него болтался огрызок чего-то красного и шелкового. Петрович вздохнул, глядя на свои сапоги, на которых подсыхало недавнее «приветствие» от Кармы — бабочка не прижилась, как и любые попытки Анны Сергеевны придать этому хаосу светский лоск.

Дверь каптерки скрипнула. Петрович не обернулся. Он узнал этот шаг. Тяжелый шаг. Так ходит власть, которая уже всё решила.

— Иван Петрович, — голос Анны Сергеевны прозвучал непривычно низко. — Оставьте манометр в покое. У нас срочный выезд.

— На объект? — Петрович наконец встал, вытирая руки о ветошь. — Что, опять где-то инновации прорвало?

— Хуже, Иван. Гораздо хуже. Объект «Склад №9». Консервация.

Петрович нахмурился. Склад №9 был старым, полузабытым сараем на отшибе, у самой границы юнтоловских болот. Там нечего было чинить, там нечего было спасать. Это был тупик. Конец географии. Возможно, даже не их территория.

— Стоит взять «Аргумент»? — привычно спросил он, кивая на лом.

— Возьмите, — Анна Сергеевна на секунду замолчала, глядя на него странным, долгим взглядом. — Сегодня он вам точно пригодится. Чтобы... двери открыть.

Они вышли к служебной «буханке». Карма, не дожидаясь приглашения, запрыгнул на переднее сиденье, заняв место штурмана. Весь путь к складу прошел в молчании, которое давило сильнее, чем атмосферный столб. Петрович смотрел в окно на проплывающие мимо панельки, на облупившиеся стены, и чувствовал, как внутри него сворачивается тугой узел. Он был уверен: это его последний рейс. Сергеевна везет его туда, чтобы без свидетелей закончить всё это — и его работу, и ту странную, невысказанную искру, что проскочила между ними в затопленном подвале. Правильно. Анна умничка. Понимает, что увольнение, наблюдаемое любопытными коллегами окончательно растопчет самолюбие Мастера.

— Приехали, — коротко бросила она, когда автомобиль замер перед ржавыми воротами склада.

Вокруг не было ни души. Только ветер гонял сухую траву по бетону. Петрович вышел, сжимая в руке чемоданчик с инструментами. Сердце колотилось в ритме неисправного поршня.

— Иван Петрович, — Анна Сергеевна стояла у ворот, спиной к нему. — Вы ведь знаете, что я всегда довожу начатое до конца?

— Знаю, Сергеевна, — хрипло ответил он. — Чего уж там. Диктуйте приказ, я подпишу.

— Заходите внутрь, Иван. Приказ там. На главном стенде.

Петрович толкнул тяжелую створку. Внутри склада было темно и пахло озоном, как перед грозой. Он шагнул в пустоту, готовый встретить свою судьбу, увольнение, ГЛАВУ или черта лысого...

Петрович шагнул в гулкую пустоту склада №9, и тяжелая железная створка за его спиной закрылась с таким звуком, будто кто-то заварил выход электросваркой. Внутри пахло не гнилью и старым тряпьем, как ожидал Иван, а чем-то странным: сухими травами, воском и — совсем уж немыслимо для этого места — дорогими духами Анны Сергеевны.

Свет падал сверху узкими пыльными столбами, пробиваясь сквозь щели в шиферной крыше. Петрович стоял в центре этой бетонной заброшки, сжимая ручку чемодана так, что побелели костяшки. Он чувствовал себя как мамонт, загнавший сам себя в ледник.

— Анна Сергеевна! — крикнул он, и эхо заметалось между стропилами. — Я всё осмотрел. Задвижки тут еще при царе Горохе срезали, контур пустой, давления нет. Слышите? Нету тут ничего! Нечего мне тут делать, Сергеевна!

Он замолчал, прислушиваясь к биению собственного сердца. Где-то наверху, на балке, копошился Карма — кот просочился внутрь первым, поймал мышь и теперь наблюдал за хозяином с высоты своего кошачьего Олимпа.

— Хватит! — сорвался Петрович. — Я всё понял. Ухожу я. Заявление на верстаке оставлю. И «Аргумент» забирайте, и ключи... Не могу я больше в эти молчанки играть! Вы меня из-за того случая у Главы неделю за человека не считаете, так чего тянуть? Режь по живому, Сергевна!

Он резко развернулся к выходу, намереваясь выбить дверь плечом, если потребуется. И замер.

Из-за длинного ряда старых стеллажей, заваленных какими-то рулонами, вышла ОНА.

Петрович моргнул. Потом еще раз. Его мозг, привыкший к чертежам, схемам и суровым будням ЖЭКа, выдал критическую ошибку. Это не была «Железная леди» в строгом костюме, способная взглядом остановить прорыв магистрали.

Анна стояла в платье. В простом, летящем платье цвета топленого молока, которое на фоне старого бетона и ржавого железа казалось чем-то инопланетным. Тонкие лямки, открытые плечи, которые, как оказалось, были совсем не железными, а хрупкими и беззащитными. В её руках был небольшой букет полевых цветов, перевязанный обычной бечевкой.

— Ваня... — тихо сказала она.

Петрович попятился, задев ногой пустую канистру. Грохот показался ему громче пушечного выстрела.

— Анна Сергеевна... это что? Это... объект такой? Маскировка?

— Это жизнь, Ваня, — она сделала шаг вперед, и солнечный луч подсветил её лицо, лишенное привычной маски строгости. — Дурак ты, Петрович. Такой умный, трубы насквозь видишь, а то, что у тебя под носом — нет.

— Я... я не понимаю... — он чувствовал, как почва уходит из-под ног, словно под складом внезапно разверзся карстовый провал. — Мы же... работа... регламент...

— К черту регламент! — Анна Сергеевна почти выкрикнула это, и в глазах её блеснули слезы, которые напугали Петровича больше, чем перспектива остаться без премии. — Ты неделю от меня по подвалам прятался! Ты думал, я тебя уволю? После того, как ты меня от этого холеного идиота спас? После того, как я... я всю неделю паштеты твоему коту покупала, чтобы хоть через него к тебе поближе быть? Понимаешь, ты, дурачина фановая? У тебя сердце есть или все смыло в сортир?

Она подошла почти вплотную. Петрович пах сталью и табаком. Немного водкой. Она пахла весной и чем-то, чему у Петровича не было технического определения.

— Ваня, посмотри на меня, — она положила руку ему на грудь, прямо на замасленный карман комбинезона, где у самого сердца лежал разводной ключ. — Мы не дети. Мне сорок пять, тебе... ну, тебе всегда было столько, сколько этой земле. Мы сколько еще будем в «начальницу и подчиненного» играть? Пока все трубы в мире окончательно не сгниют?

Сантехник молчал. У него пересохло в горле. Он смотрел на её пальцы на своей груди и понимал, что сейчас происходит то, чего он боялся и желал последние десять лет. Его идеализм, его вечная борьба с энтропией вдруг обрели смысл. Всё, что он чинил, всё, что он латал, было лишь подготовкой к этому моменту — чтобы в этом мире, полном говна и фальшивых инноваций, вот эта женщина могла стоять в белом платье и не бояться, что прорвет трубу. Трубу прорвало.

— Сергевна... Ань... — выдавил он. — Я же... я же простой слесарь. У меня в сапоге лом, а в голове — схема отопления нашего микрорайона. Куда я тебе такой?

— А мне другого и не надо, — она прижалась лбом к его плечу. — Мне надо, чтобы кто-то настоящий был рядом. Чтобы когда всё вокруг рушится, я знала: есть ты. И ты всё исправишь. Не по регламенту, а по совести.

В этот момент сверху раздался выразительный звук. Карма, которому, видимо, надоела лирика, спрыгнул с балки на старый деревянный ящик. В зубах он держал ту самую мышь, которую поймал на складе только что. Кот с вызовом положил её к ногам Петровича, аккурат рядом с пятном вчерашней рвоты на сапоге.

Анна Сергеевна рассмеялась, вытирая глаза.

— Видишь? Даже Карма за. Иван Петрович, я официально объявляю этот объект зоной повышенной ответственности. Ты принимаешь вызов?

Петрович посмотрел на неё, потом на кота, потом на ржавые стены склада, которые вдруг перестали казаться унылыми. Он медленно поставил чемодан на пол. Его  рука, привыкшая к грубому металлу, осторожно, почти невесомо коснулась её талии.

— Принимаю, — басом ответил он. — Куда ж я денусь... прокладки-то на этом объекте... похоже, на всю жизнь менять придется.

Она улыбнулась — так, что у Петровича внутри что-то окончательно и бесповоротно «встало на резьбу».

— Тогда пошли, жених, — шепнула она. — Там за стеллажами свидетели уже заждались. И регистраторша из района, которую я... скажем так, убедила совершить выездной подвиг.

Петрович «поплыл». Он шел за ней, как на буксире, чувствуя себя одновременно самым сильным и самым уязвимым человеком на районе. Он еще не знал, что за стеллажами его ждет весь его участок в чистых робах, но он уже знал главное: первый том его одиночества официально сдан в архив.

За рядами стеллажей, где старые бухты кабеля соседствовали с ящиками некондиционных вентилей, Петрович обнаружил импровизированный «зал торжеств». Слесари его участка стояли ровной шеренгой, и в этом было что-то пугающе-торжественное. «Вася-флакон», Михалыч и даже вечно сонный Степаныч были в чистых синих робах, застегнутых на все пуговицы, а их лица сияли такой неестественной чистотой, будто их прогнали через пескоструйный аппарат.

В центре, за колченогим верстаком, накрытым куском чистого кумача, стояла Любовь свет-Андреевна из районного архива. Она смотрела на Петровича с тем же выражением, с каким сапер смотрит на мину, у которой сорвана чека — с фатализмом и глубоким уважением.

— Иван Петрович, не тяни кота за подробности, — прошептала Анна Сергеевна, крепко сжимая его локоть. — Шагай. Это единственный объект, который ты не имеешь права сдать с недоделками.

Петрович шел, и каждый его шаг отзывался в гулком ангаре тяжелым металлическим стуком. Карма, осознав важность момента, величественно шествовал впереди, задрав хвост-антенну. У верстака Петрович остановился. Он чувствовал себя огромным и нелепым в своем комбинезоне рядом с этой внезапной, слепящей белизной Анны.

— Дорогие... — начала было Любовь Андреевна заученным голосом, но наткнулась на взгляд Анны Сергеевны и тут же сбилась. — В общем, Иван Петрович, Анна Сергеевна... Тут такое дело. У нас много чего случалось, но чтобы вот так, на девятом складе... По обоюдному, значит, согласию?

— По совести, — басом перебил её Петрович.

Он взял ручку. Его пальцы, привыкшие держать газовый ключ, казались сейчас неповоротливыми бревнами. Он посмотрел на лист бумаги — чистый, официальный, с гербом. В этот момент он понял, что подписывает не просто документ о браке. Он подписывал акт приемки самого себя в новую реальность. Больше не было «автономного Петровича». Был узел. Прочный, неразрывный узел, который по всем законам механики держит систему.

Когда он поставил свою размашистую подпись, Михалыч не выдержал и выдал короткий, оглушительный свист, который тут же подхватили остальные. Карма вздрогнул, но с поста не ушел.

— Объявляю вас... — Любовь Андреевна запнулась, глядя на то, как Петрович берет Анну за руки. — В общем, живите теперь с этим.

Иван повернулся к жене. Именно так — жене. Он смотрел в её глаза и видел в них не начальницу ЖЭКа, не «Железную леди», а ту девчонку, которая когда-то впервые выписала ему выговор за «чрезмерное увлечение истиной в ущерб отчетности». С легкой руки которой ему прилетали письменные разносы. Которая заканчивала утренние планерки словами: «Вас, Иван Петрович, это особенно касается!» Особенно! Вот оно как получается...

Он не стал её целовать по-киношному. Он просто притянул её к себе и прижался лбом к её лбу. В этот момент для них перестал существовать весь остальной мир. Исчезли ржавые трубы, исчез Глава со своими «облаками», исчезли сплетни и вечная нехватка бюджета. Осталась только эта тишина на двоих, пахнущая озоном и весной.

— Ваня, — прошептала она так тихо, что услышал только он. — Мы же теперь совсем одни против них всех.

— Не одни, Ань, — он чуть сильнее сжал её ладони. — У нас Карма, мужики и весь наш водоканал. Повоюем.

Они вышли из ангара, когда солнце уже начало клониться к горизонту, окрашивая город в медно-красный, «трубный» цвет. У входа стояла их старая, побитая жизнью «буханка». Слесари деликатно остались внутри склада, понимая, что сейчас — время тишины.

Петрович подошел к машине, открыл дверцу перед Анной. Но прежде чем сесть самому, он обернулся и посмотрел на город, раскинувшийся внизу. Где-то там, в лабиринтах подвалов, уже начинали зреть новые засоры, где-то старая труба готовилась сдаться под напором времени, а в высоких кабинетах уже писались новые указы об «оптимизации».

Он достал из кармана свой верный складной нож, подошел к косяку дверей склада и коротким, точным движением вырезал на дереве единственную дату и две буквы: «И. А.».

— Что ты делаешь, Ваня? — спросила Анна, высунувшись из окна машины.

— Закрепляю результат, — усмехнулся он. — Чтобы резьбу не сорвало.

Он сел за руль, Карма привычно устроился на заднем сиденье, прямо на фате, которую Анна небрежно бросила рядом. «Буханка» чихнула, выбросил облако сизого дыма и медленно покатилась вниз по склону, в сторону жилых кварталов.

Они ехали молча. В этом простом жесте было больше силы, чем во всех нацпроектах Мефодия Прокловича. Они знали, что завтра снова будет бой. Завтра снова будут звонки, аварии и человеческая глупость. Но сегодня... сегодня стоял штиль.

На последнем повороте, перед тем как огни города окончательно поглотили старую колымагу, Петрович на мгновение притормозил. Он посмотрел в зеркало заднего вида на удаляющийся Склад №9. Ему показалось, или в сумерках у ворот мелькнула чья-то тень? А может, это просто старое прощалось со своим прошлым, понимая, что в этой истории поставлена только точка в конце первого предложения.

Петрович включил передачу, и машина скрылась в тумане, который всегда поднимался от реки перед большой бурей. Или перед большой работой.

Трубы в подвалах района в ту ночь пели как-то особенно чисто. Некоторые свидетели потом вспоминали, что это было похоже на Мендельсона. Словно они тоже знали то, чего еще не знали люди: настоящая история сантехника Петровича только начиналась.