Виолончель

Камин в башне старого маяка пылал неистово, прогоняя сырой, соленый холод. Рев океана внизу сливался с воем ветра, создавая ту самую симфонию хаоса, под которую лучше всего думается о вечном. Я стоял у окна, наблюдая, как шторм срывает гребни волн, превращая их в клочья белой пены, похожей на призрачные цветы на черном саване. Я хотел распахнуть ставни, впустить в это душное помещение хоть глоток свежего воздуха, как вдруг за моей спиной она сказала.

— Не оборачивайся! — В голосе Ириды не было той оперной vibrato, что ломает стекло, но была другая сила — та, которая заставляет замирать кровь в венах. — Если обернешься сейчас, этот момент рассыплется в прах, как все моменты "небытия", из которых сотканы наши жизни.

Я замер. Инстинкт требовал дернуться головой, взглянуть на нее и убедиться, что это не призрак из моего сна, полного чувства вины. Но я подавил порыв. Я знал эту женщину. Мы прошли через огонь и воду вместе, хотя вода, кажется, стала нашей общей стихией именно сегодня.

— Ты держишь лук, — произнес я, чувствуя, как во рту пересохло. — И колчан. Стрелы у тебя с зацепками.

— Ты угадал, — ее голос был ближе. Я слышал, как дышит она. — Старухи у реки показали мне ту жизнь, Юлиан. Не ту, где мы сгорели, а ту, где мы утонули.

Она говорила о провидицах, живущих на краю болота, тех, что варят зелья из корней мандрагоры и смотрят в воду, пока из нее что-то не начнет смотреть в ответ. Я отправил ее туда не для того, чтобы она нашла покой, а чтобы она увидела лицо своего собственного страха.

— Я видела нас, — продолжила Ирида, и я услышал звук, напоминающий скрип тетивы, когда стрелу накладывают на желобок. — Мы были в Александрии. В ту ночь, когда сгорела библиотека. Ты спасал свитки, а я спасала тебя. Вода в гавани горела так же, как сейчас горит мой камин. Ты уплыл на лодке, оставив меня на пирсе. Я не сгорела, Юлиан. Меня забрала толпа, охваченная безумием. Они считали, что я приношу несчастья, что мои глаза — это черный ил Нила. Меня сбросили в море с камнем на шее.

Я закрыл глаза. Передо мной всплыли образы, которые я хранил в самом темном чулане своей памяти. Да, это было. Но я убежал не из трусости. Я убежал, чтобы сохранить Истину, думал я тогда. Но в чем истина, если она стоит на смертях любимых?

— Я умерла из-за любви и из-за предательства, — прошептала она. — И сейчас я здесь, чтобы отплатить. Моя обида — это стрела, и она направлена в твое сердце.

— Но ты не выстрелишь, — ответил я тихо, чувствуя странную легкость. — Ты уже простила. Старухи дали тебе выпить не забвение, а правду. И ты увидела, что не было никакой вины. Было только то, что должно было случиться.

В тишине, следующей за моими словами, раздался сухой щелчок. Звук тугой тетивы, отпущенной впустую. Стрела, предназначенная мне, вонзилась в тяжелое кресло прямо передо мной, вибрируя, как осиный рой.

— Ты вырвал у меня прощение! — в голосе Ириды звучала ярость. — Я хотела ненавидеть тебя! Это было так просто, так сладко. Жить своей болью. А ты...

— А я говорю: это было не в прошлом, Ирида. Это сейчас. — Я все еще стоял спиной к ней, глядя на бушующий океан. — Мы стоим в этом маяке, в Шотландии, в двадцать первом веке. Но мы также и в Александрии, и в Кордове, и на дне того самого моря. Мы повсюду. И нигде.

Я хотел объяснить ей, сослаться на книги, но слова застряли в горле. Внезапно вся эта вата обыденности — завтраки, квитанции, привычные ссоры, всё, чем мы набиваем дни, чтобы не проснуться, — вспыхнула и осыпалась пеплом. Шок. Удар тока, от которого реальность стала невыносимо плотной, прозрачной до рези в глазах. Я смотрел на неё и чувствовал: между моим дыханием и гулом ветра за окном больше нет промежутка. Я чувствовал связь между всеми вещами. Понял, что я — это не я в отдельности, а часть великого пазла.

Я обернулся. Ирида стояла посреди комнаты, сжимая в руках не лук, а виолончель. Лука и стрелы уже не было. Ее лицо было влажным от слез, а виолончель, казалось, ожила в ее руках.

— Ты дала мне прозрение, — сказал я, подходя ближе. — Твоя ярость — это та самая стрела, которая пробила толстую шкуру обыденности. Я жив. И ты жива, Ирида. По-настоящему жива. Не мертвая девочка в Александрии, не обиженная женщина в Лондоне. Ты — само воплощение этой секунды.

— Мне страшно, Юлиан, — она опустилась на стул, прижимая к себе виолончель. — Я чувствую, что это бесконечно. Если это "момент", то он длится вечность.

Я присел перед ней на корточки, взяв ее холодные руки в свои.

— Чувствуешь? — тихо спросил я. — Это будущее, которое уже вошло в нас и пытается найти себе место. Оно слишком огромное для нас прежних, и мы теперь боимся собственной необъятности, которая вдруг проснулась. Не гони этот страх, Ирида. Спроси его: «Зачем ты здесь?».  И окажется, что этот страх — не враг, а посланник. Он несет нам ключ от тех дверей, которые мы боялись открыть.

Ирида взяла виолончель и провела пальцем по струнам.

— Вслушайся в эту ноту, — прошептал я. — Слышишь внутри неё? Это как река. В ней всё сразу: тысячи голосов, смех, плач, рождение и смерть  — все это единый поток. Река всегда одна, но вода в ней каждую секунду новая. Твоя боль — это просто изгиб русла. Твоя обида — пена на гребне волны. Но река продолжает течь.

Я встал и подошел к окну. Шторм не утихал.

Ирида закрыла глаза. Она положила смычок на струны и заиграла. Это было воспоминание звука самой Вселенной. Мелодия была дикой, прерывистой, похожей на крик чайки, и вдруг обретала невероятную, почти божественную гармонию.

— Я боюсь, что если я перестану страдать, то перестану чувствовать, — сказала она между тактами, не открывая глаз.

Она заиграла сильнее. Я вдруг почувствовал, что моя любовь к ней действительно подобна реке, текущей сквозь меня, сквозь нее, сквозь каменные стены, соединяя нас с горящими библиотеками прошлого и с еще не написанными книгами будущего.

— Ты играешь, как Шопен, — сказал я, когда она наконец замедлила движение смычка. —  Словно ты теперь сама стала этой музыкой.

Ирида открыла глаза. Она поставила виолончель на пол и встала, не скрывая своей наготы — не тела, которое скрыто под одеждой, а души, которая только что обрела форму.

— Я больше не боюсь тебя потерять, — сказала она твердо. — Потому что я знаю: мы никогда не расставались.

Я подошел к ней. Мы не обнялись. Мы просто стояли рядом, слушая, как бушует ветер за окном. И в этом стоянии, в этом молчании, полном смысла, я понял, что мы пережили свой страх. Мы позволили ему войти в нас, и он оставил на пороге цветы.

— Сыграй еще, — попросил я тихо. — Играй, пока не перестанет темнеть.

И она заиграла. Ангелы не спустились с небес — они были здесь, в каждом звуке, в каждом ударе волны о скалу, в каждом ударе нашего устремленного к вечности сердца. Я был жив. Я был жив так, как никогда прежде, и это было единственным ответом на все вопросы, которые когда-либо задавала вселенная.