Ключ от перехода. Гл. 17

начало: http://proza.ru/2026/01/06/700

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

      Гонимый чувством возможного разоблачения, я не заметил ни тяжести ноши в руках, ни то, как оказался перед дверью своей квартиры. Эта встреча с Агриппиной Егоровной на первый взгляд могла показаться сущим пустяком, если бы я не был причастен к смерти Бориса. А что, если эта въедливая старуха ясновидящая или ещё хуже - свидетель той ночи? Я старался гнать от себя эти навязчивые мысли, но они беспрестанно колотились в мозгу до самого дома. Пытаясь включить логику, я в конце концов пришёл к выводу, что баба Гриппа никакой не свидетель, иначе меня бы искали и в итоге нашли, а что до экстрасенсорных способностей, то их скорее всего никто и не примет во внимание, а в качестве доказательств и подавно, мало ли чего кому привидится, тем более, в таком преклонном возрасте. В общем, немного поразмыслив, я всё же успокоился. Впереди ещё столько сложностей и проблем, что уж испытание ведьмой, это поистине маленькое недоразумение, я точно выдержу.

* * *
Настю я нашёл в гостиной. Она спала на диване, свернувшись калачиком, словно ребёнок, подложив руку под голову. Лёгкая, едва заметная улыбка лежала на её губах, а бледное лицо было умиротворённым и безмятежным.

«А она хорошенькая…» - подумал я, ощутив внезапный прилив нежности к этой чужой мне женщине, и тут же, устыдился этого чувства, - «Только когда спит... Ничего, скоро проснётся и разом «утрёт» твои «слюни»».

Я прошёл в спальню, снял с кровати покрывало и осторожно укрыл Настю. Не открывая глаз, она пробормотала: «Там каша, в кастрюльке…поешь… Ещё тёплая…» - и снова уснула.
В груди вновь приятно защемило и разом отошли не только сегодняшние страхи, но и все те ужасные метаморфозы с душами-телами, что я даже подумал о том, что, наверное, смогу, если не полюбить, то привыкнуть к этой женщине, как привыкнуть к своей новой жизни, поскольку от старой у меня ровным счётом ничего не осталось. Впрочем, загадывать «жизнь» на завтрашний день, глупо, тем более мне. Раз уж я стал не я, то кто знает, в чьём теле проснусь завтра или через неделю, если вдруг меня переедет машина или кирпич на голову упадёт. Если проснусь, конечно…
Каша была уже холодной, но, поскольку я с утра ничего не ел, то она показалась мне вполне съедобной, чтобы утолить голод. Не Светкины изыски, но сойдёт.
Желание узнать себя поближе горело во мне и наличие ключей от запертой комнаты, ещё сильнее подогревало это желание. И всё же я оттягивал это «знакомство» на потом. Я должен один зайти в эту комнату и планировал попасть туда завтра, когда Настя отправится за детьми к своей матери.

 В кухне я разобрал пакеты и пристроил продукты – крупы в шкафчик, остальное - в холодильник, оставив только курицу. С чего вдруг я решил приготовить курицу, сам не знаю. Да и не готовил я никогда, и попросту не умел. Так, бутерброд слепить, яичницу пожарить…и то, вечно у меня желтки растекаются. Видно во мне «заговорил» Серафим. Что ж, я вовсе не против. Мне хотелось сделать что-то приятное для этой женщины, для этого, приютившего меня, дома.
Я немного подварил рис и обжарил морковку с луком.

- Mollit viros otium* - неожиданно для себя произнёс я и занялся курицей. С ювелирной осторожностью снял всю кожу с куриной тушки, и, подрезав сухожилья, освободил её от костей, оставив только крылышки и голень. Порубил мясо ножом и смешал с рисом и морковкой. Засунул всё это в тушку и быстро зашил непрерывным обвивным швом, запечатав в ней начинку. А после натер её чесноком и, накрыв фольгой, поставил в духовку томиться. Настя проснётся к ужину, разверну и минут десять хватит, чтобы зарумянилась. Я глянул на часы. Было начало пятого вечера, и я прикинул, что Эмма Францевна с её обожаемым пустобрёхом уже проснулись.
Опыта в лечении собак у меня не было, и я не представлял, чем помочь соседскому псу и на случай, если накосячу, взял из коробочки одно и райских пирожных, чтобы умаслить его хозяйку.
Одна была проблема. Я не знал, в какой квартире она жила. Знал только, что на одной площадке. К счастью, выбор был небольшим и мне не пришлось бы бродить из квартиры в квартиру, поскольку на площадке их было три, одна из которых принадлежала семье, в которой я волею судьбы очутился. Эту дверь я увидел сразу. Старая, деревянная, под многократными слоями коричневой краски, с ковриком-кружочком на пороге, что плетут старушки из ненужного тряпья. На двери висел пожелтевший листочек бумаге с надписью печатными буквами: ЗВОНОК НЕ РАБОТАЕТ. СТУЧИТЕ, ПОЖАЛУЙСТА!
И я постучал. Тут же раздался заливистый лай, и я досадливо поморщился, вспомнив его неуравновешенного владельца. Послышались шаркающие шаги и настороженный голос Эммы Францевны: «Кто там?»

- Это я, Эмма Францевна. Сосед ваш.

- Серафим Петрович? Погодите, не уходите, я Грандика в комнате закрою.

- Не спешите, Эмма Францевна, я подожду!
Она и не торопилась. Прошло, наверное, минут пять, когда дверь наконец, открылась и в нос ударил стойкий запах камфоры.

- Простите, Серафим Петрович, что заставила вас ждать. Заходите, не стойте в дверях, а то дует. У меня недавно была инфлюэнца, но теперь, слава богу, я здорова, разве что сквозняков боюсь. Погоды нынче так изменчивы… То солнце, то – дождь… Да и кто знает, какая инфекция витает в воздухе… Чуть вдохнул и, пожалуйста, - инфлюэнца. Атмосфэра так загрязнена…

Я невольно усмехнулся тому, как она произнесла слово «атмосфера», и, очевидно Эмма Францевна заметила это, поскольку с её лица мгновенно исчезла умильная улыбка и появилась озадаченность: «Вы так не считаете? Вот в моё время воздух был много чище, а сейчас эти машины…дым, копоть…Только у меня не убрано, извините. Грандик такой шалун, одни проблемы от него…»

Я протянул тарелочку с пирожным, и старуха тут же оттаяла.
- Как вы любезны, Серафим Петрович! Вы всегда такой внимательный! Благодарю. Я как раз собралась чай пить. Может, составите компанию? Ну, пожалуйста, не отказывайте мне в этой маленькой просьбе!

Я топтался в прихожей и думал о курице.

- Ну же, Серафим Петрович, соглашайтесь! Вы так редко у меня бываете… Можно сказать, совсем не бываете. Последний раз, когда глазки лечили. Постойте, когда это было? – она подняла глаза к потолку и задумалась.

Слова лились из неё, как из рога изобилия. Я тоже закатил глаза, но думал совсем о другом. «Сгорит моя курица Грандику под хвост».

 Она продолжала: «Кажется месяцев шесть или семь… Как же быстро летит время… А, кажется, что совсем недавно… Так, чайку?» - спохватилась она.

Чаю мне не хотелось. Мне хотелось побыстрее осмотреть проклятую дворнягу и вернуться домой, чтобы курица не превратилась в угли. Но я не хотел огорчать старуху, тем более, что полчаса у меня точно есть в запасе, если, конечно она меня не заговорит насмерть или не загрызёт псина. А ещё я не знал, как поступил бы Серафим, но на всякий случай решил принять предложение хозяйки.

- Можно, чайку… Но я ненадолго. У меня там курица в духовке, - я виновато улыбнулся.

- Само собой! Я знаю, вы очень занятой человек, Серафим Петрович! Такая ответственная у вас должность! И надо полагать очень нервная… Вы сказали «курица»? Какой же вы молодец! Настюша, наверное, не нарадуется… - она испытующе глянула и, как мне показалось, насмешливо.

Лёгкая горечь накрыла меня: «Видно она в курсе «наших» семейных неурядиц», но я промолчал.

- Пожалуйста, на кухню. Тапочки! Тапочки! – она выудила из картонной коробки, что стояла на этажерке в прихожей, самодельные тапочки из драпа, которые показались мне деревянными не только на вид.
 
 Я нехотя побрёл вслед за хозяйкой. Мебель была старинная, мечта любого антиквара, вот только состояние её вызывало сочувствие. Большой резной буфет с фацетными стёклами в дверцах, внушительная тумба-комод, с частично растерянной за годы службы инкрустацией, круглый дубовый стол на гнутых резных ногах и потерявшие жесткость венские стулья, по виду ещё от самого Тонета*, с изгрызенными собакой ножками, с цветными вязаными кружочками на сиденьях. Завершали этот интерьер совсем нетипичные для музея «экспонаты» - мойка над тумбой с цветастой занавеской, газовая плита и низкий пузатый холодильник «ЗИС-Москва», который недовольно заворчал при моём появлении.

- Ещё работает? - удивился я.

- Мой старый и верный дружочек! – она довольно засмеялась, - На века раньше делали…

По размерам кухня была точь-в-точь, как «наша», но из-за обилия всевозможных горшочков, нужных и ненужных баночек, коробочек, кружевных салфеток, которые заполняли её, казалась просто крошечной. Шикарный эркер был так наглухо заставлен коробками и мешочками с крупой, что даже тюль не украшал своим нежным кружевом это поистине волшебное место.

- Вам, может, с травками заварить, Серафим Петрович? Я люблю с травками. А вы? У меня есть ромашка, мята… - она трещала, не умолкая, совершенно не нуждаясь в моих ответах, - Вас бессонница не мучает? Хотя, какая может быть бессонница у молодого человека… это у нас, стариков, проблема.

«Сплю ли я? Как ни странно, сплю. Плохо, но сплю и даже сны вижу, вопреки. Бессонница – проблема? Я предпочёл бы всем своим проблемам – бессонницу.»

- Спасибо, если можно, то обычный. Чёрный.

- А есть ещё с чабрецом… - продолжила она, - Знаете, от вздутия хорошо помогает. У вас нет вздутия?

Зажав в себе все бранные на свете слова, я отрицательно мотнул головой, мысленно перебирая, какие ещё и от каких неприятностей травки есть в её закромах.
Эмма Францевна кивнула, подала мне жестяную шкатулку-сундучок с чайными пакетиками и налила кипятку в смешные розовые чашечки на позолоченных ножках. Затем поставила тарелочку с пирожным в буфет: «Это на завтра. Даже есть жалко такую красоту...», она нарочито вздохнула и достала прозрачную вазочку с ванильными сухарями, вперемежку с конфетами-леденцами «Барбарис».

- Вот, – она придвинула ко мне вазочку, - Ещё советские… А если конфету опустить в чашку, чай будет вкуснее. Я всегда так делаю.

«Господи, ещё – советские! Теперь вздутие мне точно обеспечено…»
Из вежливости я взял конфету и попытался снять с неё обёртку, но вскоре отказался от этой затеи, поскольку она намертво вросла в леденцовое тело.
Эмма Францевна было покраснела, но тут же гордо, с вызовом произнесла: «Зато без химии!»
Я положил конфету в карман: «Всё нормально, Эмма Францевна, дома съем.»

* * *
Мы пили жидкий чай под непрерывную болтовню Эммы Францевны, которая поведала мне о былых временах – о детстве, юности, давних поклонниках и женихе, с которым она была помолвлена, и, который оказался подлецом, сбежав перед самой свадьбой, после чего она дала зарок – больше никаких мужчин в её жизни. Затем она переключилась на современную молодёжь, дороговизну, боль в суставах и, наконец, на свою дворнягу, расписывая в красках её преданность и ум, а я ломал голову, как мне поскорее сделать ноги.
Она говорила и говорила, и кажется уже забыла, с какой целью я пришёл, и уже встала, чтобы принести из комнаты семейный альбом до «седьмого колена», который я, якобы не досмотрел в свой прошлый визит, и мне пришлось деликатно напомнить ей о курице, что «млела» в духовке и собаке, которая к слову, неистово визжала и скреблась, стараясь выбраться из заточения.
Она довольно живо для своих лет вскочила и вскоре вернулась, держа в руках пса, который извивался, как змея, пытаясь вырваться.
Я подошел поближе, чтобы осмотреть его, а подлый пёс, улучив момент, когда хозяйка ослабила хватку, чуть не отхватил мою кисть своими острыми зубами.

- Держите ему морду. Когда от бешенства прививали?

- Cauchemar!* Как же можно?! От какого бешенства? Грандик – домашний мальчик, он не общается с бродяжками! – она возмущённо фыркнула и, кажется, обиделась.

- Бешенством можно заразиться, не общаясь с больным животным. Достаточно подобрать заражённую падаль… - твёрдо сказал я, начиная потихоньку выходить из себя.

Кажется, эта информация её расстроила ещё больше, и она, поджав обиженно губы, повернулась к собаке: «T'as entendu, cheri? Il a dit «museau»... et, mon Dieu, «charogne»!*.

Вся эта болтовня по-французски только усиливала раздражение, но я продолжил осмотр как ни в чём ни бывало, стараясь оставаться невозмутимым. Шишка была размером с фасолину, мягкая на ощупь, в общем, типичный жировик, который удаляется оперативным путём.

- Похоже на липому. Ничем помочь не смогу. Нужно к ветеринару… Пусть сделают биопсию, УЗИ, в общем, в клинике всё скажут. А собачке неплохо бы соблюдать диету. Зажирел. – закончил я с видом знатока, чёрт знает, откуда набравшись этой информации.

Выслушав мой вердикт, Эмма Францевна задумчиво произнесла: «Да, неудивительно, что Грандик перестал вас любить… Очень, очень разительные перемены… Что ж, и на этом спасибо.»

- Всего доброго, Эмма Францевна! – я развернулся к выходу. – И, спасибо за чай!
Она даже не удосужилась проводить меня до двери.

«Ах, какое горе – Грандик любить перестал! Уж как-нибудь проживу без этой собачьей любви… Не удалась мне роль примерного соседа. Не знаю, что за человек был этот Серафим, но на нём, похоже, катались все, кому не лень. Что их связывало? Может, я был чем-то обязан ей?», - думал я, открывая дверь своей квартиры, - «А звонок надо бы починить…»

* * *
Курица под фольгой «разомлела» настолько, что готова была развалиться на части. Я прибавил температуру и мне всё же удалось получить желанную корочку. Я расставлял тарелки, когда в дверях появилась Настя. На ней был новый халатик. Выглядела она просто чудесно и казалась посвежевшей, то ли от того, что отдохнула, то ли мой подарок её преобразил, но это была совсем другая Настя, нежная, спокойная и уютная.
«Ей бы ещё немного кротости, понимания, доброты…и вот он – образ идеальной жены для семейного счастья. Да уж, намерил я… «Ей…ей…» А я? Идеал? Что есть я? Какой – я? Что тот, что – другой, два порочных урода. А Светка? И что есть – идеал?»

- Пахнет аппетитно, - Настя улыбнулась, - Наконец-то… - она не договорила, а я не стал переспрашивать.

- Тебе очень к лицу этот халат. Носи его всегда. – произнёс я каким-то деревянным языком, покраснев при этом, как рак.

Она лишь пожала плечами и села за стол. 
Кто придумал, что путь к сердцу лежит лишь через мужской желудок? Хорошая и здоровая еда, вкусно и с изюминкой приготовленная – к любому сердцу найдёт подход, даже к такой злюке, как Настя. Вот только надолго ли?

Какое-то время мы молчали, сосредоточившись на еде, и неожиданно Настя прервала это молчание, задав вопрос, который, очевидно мучил её всё это время.

- Фим, а кто такая Света?

- Кажется, Борькина жена, - с трудом подбирая слова, ответил я, холодея.

- А Борька кто? – не отставала она.

- Да так, знакомый один, - уклончиво ответил я, небрежно махнув рукой.

- Ясно. Собутыльник. – отрезала она.

Я мысленно чертыхнулся.

Остаток вечера мы почти молчали. Я взял с полки детскую книгу и принялся её листать. Настя возилась на кухне, потом занялась стиркой в ванной. Я же не знал куда себя деть. То, что Настя не лезла с разговорами, скорее было плюсом. Да и о чём говорить? Общие темы, которые были ранее в этой семье куда-то подевались и ни она, ни я не решались их поднимать. Я – потому, что не знал ничего о них, а она… Наверное, ей просто было нечего сказать мне и остаётся лишь гадать, сколько ещё пройдёт времени, когда минует кризис в их отношениях. В наших отношениях… Но я знал, что многое зависит от меня, в моих силах либо наладить, либо налажать.

* * *
Она очень выручила меня, когда постелила на диване в гостиной, я был даже рад этому «барьеру», поскольку я по-прежнему не знал, как себя вести с ней. Наступит завтра и я вновь столкнусь с проблемой. Дети…
Меня тревожила сама встреча с детьми. С детьми совершенно чужими мне. Я знал, что мне нужно притворяться, делать вид, что я до смерти (ну и словечко!) рад встречи с ними, вспоминать какие-то, только известные этой семье вещи, события, всё то, что связывало их долгие годы, известное только им, и о которых я ничего не знал. Принято считать, что дети и животные острее чувствуют фальшь, чем взрослые и передо мной стояла трудная задача стать не только своим в этой семье, но и хорошим отцом. Не то, чтобы я не любил чужих детей, нет, у меня просто не было опыта любить их так, как я любил бы своих. А ещё и девочка… С мальчишкой я бы скорее нашёл общий язык, всё ж сына вырастил. Как ни крути, а мне придется взвалить на свои плечи это семейство. Димка, Димка… Вспоминаешь ли ты обо мне?

Спал я просто ужасно. Чувство вины точило меня, как червь яблоко и я ворочался с боку на бок, а перед глазами стоял холм с крестом, заваленный венками. То, что я обругал мёртвого, пусть и самого себя, не выходило из головы. А когда забылся, приснилось мне, что стою у своего родного порога в «Подсолнухе» и звоню в дверной звонок. Дверь отворяет женщина в чёрном. Баба Гриппа… Она зло грозит мне пальцем, толкает в грудь, и я падаю в какую-то пропасть. Я слышу знакомый смех и, подняв голову, вижу Светку в белом, как у невесты, платье и, стоящего позади неё Павлика. В руках Светка держит завядший букет белых роз и обрывает с них лепестки так, что скоро всё вокруг становится белым. Лепестков много, они никак не кончаются, и Светка уже стоит в них по колено, но всё равно продолжает рвать. Мне страшно, я боюсь, что она утонет, захлебнётся в этих лепестках, и я кричу, карабкаюсь наверх, но срываюсь и скатываюсь вниз, а Светка всё смеётся и смотрит на меня бирюзовыми глазами.
Прошлое никак не хотело отпускать и я, похоже, намертво застрял в нём.





* Безделье делает людей слабыми (латынь)

* Михаэль Тонет (1796-1871) — немецкий и австрийский мастер-мебельщик,   
   изобретатель венской мебели.

* Кошмар! (фр.)

* Ты слышал, дорогой? Он сказал "морда"… и, боже мой, «падаль»… (фр.)



продолжение следует...