Жигулин и его Ирина

Анатолий Жигулин был человеком невероятно щепетильным во всех отношениях.
Думаю, эта особая точность, даже педантичность — привычка, выработанная в лагере, отзвук тюремной дисциплины.

Его жена, Ирина, часто поражалась той аккуратности, с какой он вёл своё поэтическое хозяйство: как подолгу вынашивал каждую строку, что-то помечал в своих, казалось бы, бесчисленных записных книжках, что-то вычёркивал, что-то обводил карандашом...
А вот они, те самые записные книжки.
На поверку — отнюдь не бесчисленные.
У каждой — свой номер, даты начала и окончания ведения, перекрёстные ссылки на другие тетради с точным указанием страниц.
 И на каждой разборчиво выведен адрес, по которому книжку следует вернуть, если она потеряется...
 Это была целая система спасения слов, архив памяти, выстроенный с военной — или лагерной — тщательностью.

И сквозь всё его творчество, сквозь даже самые светлые строки, подспудно, как далёкий набат, звучала северная, окололагерная тема.

И потому я всегда думаю: как же ему повезло с Ириной!
 Не просто жена, а подруга, единомышленница, живой родник душевного тепла.
А какие стихи он ей посвящал!
 Любил он её невероятно, трепетно и благодарно.

Вот одно из таких посвящений — кристалл той минуты покоя и счастья, что сильнее всей прошлой боли.

Ирине

Огненно-рыжий дубок,
Стройный, худой и лохматый.
Облака синий клубок
В жёлтой полоске заката.

Тихо в больничном саду.
Нет ни тревоги, ни страха.
Вместе с тобою пройду
До луговины оврага.

Осень, а клевер цветёт —
Мелкий, неяркий, лиловый.
Скоро зима заметёт
Этот цветок бестолковый.

Это — потом… А сейчас —
Прелесть осеннего сада.
Свет понимающих глаз.
Лучшего в жизни — не надо.

Злые забуду года,
Боль и душевную смуту.
Боже! Продли навсегда
Сладкую эту минуту.

1975