Жизнь как сон у Шопенгауэра и в Войне и мире

      Дельфийский оракул считал Сократа мудрейшим из людей. Толстой (в письме Фету) называл Шопенгауэра гениальнейшим. Факт чтения "Мира как воли и представления" в период окончания "Войны и мира" хорошо известен. Часто писалось и о несомненном влиянии Шопенгауэра на Толстого, в частности – на его рассуждения об историческом процессе. Картина столкновения "дифференциалов истории" (мельчайших элементов исторического процесса, по Толстому) и личностей, в которых объективируется воля (по Шопенгауэру), весьма похожи. Правда, вряд ли можно говорить в связи с философией истории о прямом, непосредственном влиянии немецкого философа. Да и интерес Толстого к этой области начал проявляться еще задолго до чтения Шопенгауэра.
      Недавно на философском семинаре профессор А. А. Кротов в своем докладе высказал мысль, что вряд ли мы можем говорить о прямом влиянии "Мира как воли и представления" на практически написанный уже к тому времени текст "Войны и мира". Я во время дискуссии задал вопрос: ну а как же сцена умирания князя Андрея и сравнение жизни со сном, а смерти – с пробуждением? Неужели этот фрагмент нельзя считать прямым влиянием (Шопенгауэр в пятом параграфе первого тома подробно касается этого сравнения)? Докладчик возразил, что сравнение это хорошо известно; вполне возможно, что Толстой мог ранее читать например Кальдерона и заимствовал его оттуда.
     Конечно, отрицать это нельзя. Вполне мог. Хотя Кальдерон, насколько я знаю, в круг чтения Толстого не входил, да и в текстах Полного собрания сочинений ни разу не упоминается. Но всякое бывает... Однако же доказательство влияния на текст первого толстовского романа в данном случае именно Шопенгауэра есть. И найти его можно, сравнивая "Мир как волю и представление" с романом-эпопеей. Но начнем с небольшого отступления.
      Мы знаем, что в "Круге чтения" Шопенгауэр встречается часто. Цитаты из произведений немецкого философа, отобранные Толстым для этого сборника, можно условно разделить на две части. Одни из них связаны с критикой абсолютизации разума, "разумных" заблуждений, предрассудков, которые не являются врожденными представлениями, а также с неприятием "книжной мудрости", попытками заменить самостоятельное размышление усвоением "книжных" знаний. Другие ближе к этике и связаны с идеей сострадания – одним из трех (наряду со злобой и эгоизмом) качеств воли, согласно Шопенгауэру. Эта же идея сострадания, столь близкая толстовскому учению, выводит нас и на метафизическую плоскость размышлений немца. С ней и связано осмысление жизни, которую Шопенгауэр сравнивает со сном. Любопытно, что данное сравнение в "Круге чтения" встречается дважды. Один раз – 7 ноября (кстати, день смерти Толстого) – без ссылки на Шопенгауэра, другой – 3 апреля – с подписью "по Шопенгауэру". Вот эта цитата: "Если жизнь есть сон, а смерть – пробуждение, то тогда то, что я вижу себя отдельным от всего существом, есть сновидение". Формулировка прекрасно передает суть размышлений Шопенгауэра в первом томе его главного трактата, а также тот имперсональный дух, которым проникнуто произведение великого немца.
      Но эти цитаты Толстой отразил в сборнике, который создавался сорок лет спустя после "Войны и мира". А что же в романе, в самом тексте, в сцене умирания князя Андрея? Могли ли эти страницы быть созданы не без влияния главного произведения Шопенгауэра? Да, могли, видимо, так и было! Имеются даже текстуальные совпадения. Например, "пробуждение от жизни", упоминаемое в тексте толстовского произведения, встречается в дополнениях к 4-й книге, гл. 41 "Смерть и ее отношение к неразрушимости нашего внутреннего существа". Князь Андрей почувствовал "как бы освобождение прежде связанной в нем силы", а Шопенгауэр писал об "освобождении воли", о "миге освобождения от односторонности индивидуальной формы". Толстой писал о том, что князь Андрей "отрекался от жизни", что когда он "вспоминал о том, что ему надо было умереть, он говорил себе: ну что ж, тем лучше". Шопенгауэр писал: "Тиха и спокойна бывает, обыкновенно, смерть всякого доброго человека: но умирать добровольно, умирать охотно, умирать радостно — это преимущество человека, достигшего резиньяции, преимущество того, кто отверг и отринул волю к жизни. Ибо лишь такой человек действительно, а не притворно хочет умереть, — оттого ему не нужно, он не требует бесконечного посмертного существования своей личности".
      В труде "Мир как воля и представление" Толстой нашел некие глубинные корни близкого ему метафизического понимания человеческой жизни и смерти. Независимо от отношения к основам концепции Шопенгауэра, пониманию воли и ее объективации в живых существах, независимо от терминологии немецкого философа, от нюансов его учения, Толстой сразу почувствовал, что имеет дело с изложением близких ему представлений, связывающих воедино жизнь всех существ мира и то начало, которое ее, эту жизнь, проникает.