Элегантная жажда глава 4

Аэропорт был идеальной мишенью. Кассиопея это знала. Камеры, лица, цифровые следы. Но альтернатив — долгие дни в дороге — не было. Её «ним» уже анализировали эфир, искали паттерны, слабости. Скорость была единственным союзником.

Она летела бизнес-классом под чужим, но безупречным паспортом. Рейс на Рейкьявик с пересадкой в Осло. Север, как она и решила. Орфей спал в специальной переноске под сиденьем, накормленный лёгким снотворным из её арсенала.

Самолёт был полупустым. За окном, в кромешной тьме за пределами иллюминатора, начал разыгрываться спектакль стихии. Сперва лишь редкие барабанные дроби дождя по обшивке. Затем самолёт нырнул в густую, непроглядную тучу, и мир за стеклом превратился в бурлящий угольный котёл, прошиваемый молниями. Каждая вспышка на миг выхватывала из тьмы крыло, покрытое ледяной коркой, и рваные клочья облаков.

Кассиопея, привыкшая к векам молчаливого наблюдения, вдруг почувствовала на себе чужой, пристальный взгляд. Не рассеянный, а сфокусированный. Она медленно повернула голову.

Через проход, у окна, сидел мужчина. Он был одет странно даже для эклектичного бизнес-класса: тщательно выглаженный, но явно старинного кроя костюм-тройка из темно-зелёного твида, под которым виднелась рубашка с высоким крахмальным воротничком. На коленях — потёртый кожаный портфель с латунными застёжками. Его руки в коричневых кожаных перчатках лежали на портфеле неподвижно. Но самое поразительное было его лицо — аскетичное, с пронзительными светло-серыми глазами, которые смотрели на неё не с любопытством, а с тихим, почти научным интересом, словно он обнаружил редкий экземпляр в своей коллекции.

«Бегство редко бывает элегантным, — сказал он suddenly. Его голос был низким, без напряжения, и перебивал гул двигателей и вой бури. — Но вам удаётся. Бархат сменился вощёным хлопком. Правильный выбор для сырости и… нежелательных взглядов».

Кассиопея не ответила. Она оценила расстояние до выхода, напрягла мускулы.

«Не тревожьтесь, — он едва заметно улыбнулся. — Я не «они». Я, скорее, соперник. В бегстве. Мы все в этом самолёте бежим от чего-то. Просто моё бегство длится несколько дольше вашего».

Он откинулся на спинку кресла, глядя в пляшущую за окном мглу. «В 1927 году, — начал он, словно рассказывая анекдот, — я убегал из Праги от людей, которые считали мои исследования над природой времени… кощунственными. Я спрятал свои записи в подкладку такого же портфеля. Добежал только до Вены. Но это было лишь первое из многих побегов. От нацистов, от одной разведки, потом от другой. От собственных открытий, которые оказались опаснее преследователей. Теперь я убегаю просто по привычке. И от погоды, — он кивнул на бурю. — Думал, в Исландии будет тихо».

Его история висела в воздухе между ними — неправдоподобная, откровенная и потому звучащая правдивее любой легенды. Кассиопея почувствовала странное родство. Не доверие, нет. Но узнавание. Одиночество того, кто живёт дольше, чем положено.

«А вы? — спросил он, не глядя. — От чего бежит женщина, чьи глаза видели закаты, которых нет в учебниках истории?»

В этот момент самолёт тряхануло с такой силой, что у стоящих на полках стаканов звенели подстаканники. Освещение на мгновение погасло, затем замигало аварийными огнями. Раздался приглушённый, но леденящий душу звук — металлический скрежет, будто что-то огромное и важное оторвалось под крылом.

Объявление капитана было лаконичным и страшным в своей профессиональной сдержанности: «Экипаж, займите места. Мы испытываем некоторые трудности из-за экстремальных погодных условий».

Трудности. Самолёт больше не летел — он падал в воздушной яме, подпрыгивал, скользил в сторону. Из салона донёсся сдавленный плач. Кассиопея вцепилась в подлокотники. Её разум, тот самый, что веками выстраивал стратегии, лихорадочно искал выход там, где его не было. Орфей жалобно пискнул в переноске.

Незнакомец в твидовом костюме действовал странно. Он не запаниковал. Он открыл свой старый портфель и достал оттуда не документы, а… странный предмет. Нечто вроде маятника или астролябии миниатюрных размеров, сделанное из тёмного дерева и тусклой латуни. На его поверхности мерцали крошечные фосфоресцирующие точки, расставленные не в порядке знакомых созвездий.

«Интересно, — пробормотал он, глядя на прибор, стрелка которого бешено вращалась. — Аномалия не в атмосфере. Она вокруг нас. Пространство здесь… болеет. Как будто мы пролетаем через шрам на теле реальности».

И тут случилось самое неожиданное.

Самолёт не рухнул. Он… проскользнул.

Ощущение было сродни тому, как будто всё мироздание сделало резкий вдох, а затем выдох — в другом месте. Грохот, тряска, вой шторма — всё смолкло в одно мгновение. Самолёт летел теперь в полной, абсолютной, неестественной тишине. За иллюминаторами не было ни молний, ни туч. Только густая, бархатистая, непроницаемая тьма, в которой не было ни единой звезды, ни проблеска света снизу.

Двигатели работали, но их звук стал приглушённым, далёким, как из-за толстого стекла. В салоне воцарилась гнетущая, ошеломлённая тишина.

Незнакомец замер, уставившись на свой прибор. Все фосфоресцирующие точки на нём выстроились в идеально прямую линию.

«О, — тихо выдохнул он, и в его голосе впервые прозвучал не научный восторг, а благоговейный ужас. — Мы не упадем. Мы… заблудились. Мы выпали из потока времени. Или впали в его боковую ветвь. Или…» Он посмотрел на Кассиопею. Его серые глаза в тусклом свете аварийных ламп казались почти белыми. «Или нас забрали. Такие, как мы с вами. Вечные беглецы. Мы — наживка. И что-то только что клюнуло».

Внезапно в конце салона, в районе служебной двери, тьма за иллюминатором сгустилась. Она стала не просто отсутствием света, а живой, плотной субстанцией. И из этой субстанции, медленно, не обращая внимания на законы физики, проступила фигура.

Это была не человек и не существо в привычном понимании. Это была тень в цилиндре и длиннополом сюртуке, силуэт без лица, только две бледные точки на месте глаз. Оно парило в проходе, не касаясь пола. В салоне побелели даже стюардессы, привыкшие к любому кризису.

Фигура скользнула по проходу, не глядя на замерших в ужасе пассажиров. Она остановилась ровно между креслами Кассиопеи и незнакомца. Бледные точки-глаза скользнули с одного на другого.

Прозвучал голос. Он был похож на скрип пергамента, на шелест сухих листьев, и звучал не в ушах, а прямо в сознании.

«Хронофаги. Пресловутые беглецы. Ваши сроки истекли. Ваши линии судьбы оборваны мильоны мгновений назад. Пришло время… поставить метку в архиве».

Незнакомец резко поднял свою странную астролябию. Латунные кольца на ней завертелись с тихим жужжанием.

«Архивариус, — прошептал он. — Так вот как вы выглядите. Охотник за аномалиями. Но мы ещё не готовы к списанию».

Кассиопея ничего не сказала. Она сбросила ремень безопасности. В её глазах, отражающих бледный свет призрака, горел тот же холодный огонь, что и в студии. Она столкнулась с прошлым. Теперь столкнулась с вечностью. Она была элегантна даже перед лицом небытия.

«Моя судьба, — сказала она твёрдо, обращаясь к фигуре, — это не ваш архив. Это — мой выбор. И я выбираю дорогу».

Она резко дёрнула за ручку аварийного выхода над своей головой. Но открылась не дверь в бушующий шторм. Открылся… портал в ту же непроглядную тьму, но в ней теперь вихрили странные, неземные огни.

«Безумие!» — крикнул кто-то сзади.

Но незнакомец в твиде уже вскочил, хватая свой портфель. Он бросил на Кассиопею взгляд, полный дикого, безумного согласия. «Новая глава! — выкрикнул он. — Глава не бегства, а исследования!»

Фигура Архивариуса сделала стремительное движение вперёд, его тень-сюртук распростёрся, заполняя собой весь салон.

Кассиопея, не раздумывая больше ни секунды, схватила переноску с Орфеем и шагнула в зияющую черноту аварийного люка. За ней, не отпуская свою таинственную астролябию, прыгнул незнакомец.

Они не упали. Они попали в поток холодного, безвоздушного пространства, затянутые в водоворот неземных огней. Последнее, что Кассиопея увидела перед тем, как тьма поглотила её полностью, — это салон самолёта, застывший в немом крике, и удаляющуюся фигуру Архивариуса, которая, казалось, пожимала плечами, словно отмечая в невидимом журнале: «Объекты утрачены. Перемещены в сектор Неклассифицированной Реальности».

А потом было только падение. Не вниз, а куда-то. В место, где кончались все карты и начиналось то, для чего даже у вечной беглянки не было слов.

Глава бегства завершилась.
Началась глава Падения.