Чёрный Феникс Там, где нечего терять. Вступление

***Эта история — не легкая прогулка под облаками. В произведении присутствуют тяжелые сцены (война, плен, пытки), которые могут быть болезненными для восприятия. Они написаны не ради жестокости, а чтобы показать, какую цену заплатил Ник Страйк, "Черный Феникс", за то, чтобы снова называть себя Человеком и Пилотом. Если вы готовы пройти вместе с ним через ад и холодную бионику к свету — добро пожаловать в кабину истребителя.***


*Пепел вместо снега*

Тридцатое декабря в приграничных городах Централии всегда пахло одинаково: влажной хвоей, жженым сахаром традиционных праздничных леденцов и пороховой гарью, которая за последние годы стала привычной частью городского воздуха. В квартире Страйков было тепло. Младшие — Том и малышка Эми — возились у елки, споря, куда повесить стеклянный шар. Отец что-то обсуждал с матерью на кухне, и их негромкие голоса были для шестнадцатилетнего Ника лучшим доказательством того, что этот мир всё еще стоит на месте.

Ник сидел в своей комнате, пытаясь сосредоточиться на учебнике, но его мысли были далеко. Он время от времени выглядывал в окно, глядя на торопящихся домой прохожих, на детей, лепящих снеговиков. В темнеющем небе скоро зажгутся первые звезды, но он не хотел их видеть. Он никогда не смотрел вверх. Небо было для него просто бездонным, холодным пространством, откуда иногда прилетала смерть, но он верил — их дом под защитой сил воздушной обороны и наземного ПВО.

Звук пришел раньше боли. Низкий, приближающийся, вибрирующий гул, от которого задрожали стекла, а затем — оглушительный треск рвущегося металла и бетона.

Мир внезапно перестал существовать, он вывернулся наизнанку и рухнул. Пол ушел из-под ног. Удар аэробаллистической ракеты, выпущенной вражеским истребителем, превратил уютный многоквартирный дом в дымящееся месиво из бетона и битого стекла за доли секунды.

Придя в себя, Ник не сразу понял, что кричит. Он лежал на спине, намертво зажатый между рухнувшей потолочной балкой и остатками кирпичной кладки. Острая арматура прошила его левое плечо и бок, оставляя рваные раны, которые пульсировали липким жаром. Он был распят на обломках собственного дома.

Повернув голову в бок, в пыльном мареве сквозь узкую щель он увидел кухню. Вернее то, что от нее осталось. Под бетонной плитой виднелась рука отца — неподвижная, неестественно вывернутая. Мать лежала рядом, наполовину выглядывая из-под толстой балки присыпанная серой пылью, похожая на сломанную куклу.

Где-то рядом, в чудом уцелевшей части квартиры начинался пожар. Из комнаты брата и сестры донесся тонкий, захлебывающийся крик.

— Ник! Ник, помоги! Дверь не открывается! Пожалуйста!

Ник дернулся всем телом, чувствуя, как железо арматуры еще глубже вгрызается в плоть, но тяжелая балка не сдвинулась ни на миллиметр. Он рвался вперед, задыхаясь от собственной беспомощности, раздирая тело о бетон.

— Том! Эми! — хрипел он, чувствуя, как по лицу течет пот вперемешку с кровью.

Огонь, подпитываемый газом, разгорался мгновенно. Жар стал невыносимым. Ник был вынужден смотреть. Смотреть, как рыжее пламя жадно слизывает краску с двери детской, как черный дым заполняет проем, заползает под дверь в комнату. Крики за дверью стали тише, перешли в надрывный кашель, а затем в хрип. А потом всё стихло. Остался только рев огня и его собственный бессильный горестный вой.

Когда спасатели добрались до их квартиры и срезали арматуру, чтобы освободить его, Ник не издал ни звука. Он не чувствовал уже ни боли, ни холода декабрьской ночи. Его сознание выжгло дотла.

В госпитале, когда он впервые подошел к зеркалу, он увидел чужака. Бледное лицо, застывшие глаза и ослепительно белая полоса седых волос над лбом — словно сама смерть коснулась его головы, оставляя свой автограф.

В тот день Ник Страйк перестал быть ребенком. В тот день он впервые поднял глаза к небу — но не с ужасом, а с ледяной, кристально чистой ненавистью.


*Ведьмак и Небо*

Детский приют на окраине мегаполиса был местом, где у каждого была своя трагедия, но трагедия Ника была написана у него прямо на лице. Белая прядь в его челке, контрастно выделяющаяся на фоне темных волос, стала мишенью для тех, кто хотел выплеснуть собственную боль на кого-то другого. Дети — существа жестокие в своем непонимании. Для них Ник был не героем, выжившим под завалами, а дурным знамением.

— Эй, Ведьмак! — выкрикивал старший из подростков в коридоре, толкая Ника плечом. — Что, смерть тебя поцеловала, а забрать побрезговала? Откуда у тебя эта метка? Из ада принес?

Ник никогда не отвечал. Он проходил мимо, глядя сквозь обидчиков, словно их не существовало. Его молчание бесило их еще больше, чем его внешность. Он не рассказывал о горящей двери, о хрипе брата, о руке отца. Он хранил этот пепел внутри себя, как неприкосновенный запас горючого для своей будущей мести. Если бы он заговорил, попытался объяснить, он бы просто рассыпался, а ему нужно было стоять.

Его единственным убежищем от постоянных нападок стала старая спортивная площадка, заросшая бурьяном. Там, сидя на ржавой перекладине, он часами смотрел вверх.

Шла война. Небо над Централией редко бывало пустым. Далеко в вышине, почти на грани видимости, прочерчивали белые росчерки истребители. Отсюда, с земли, они казались маленькими блестящими иглами, зашивающими дыры в облаках.

«Там нет стен, — думал Ник, провожая взглядом очередной инверсионный след. — Там нет завалов, под которыми можно оказаться заживо погребенным. Там нет дверей, которые нельзя открыть».

Однажды, когда над приютом на малой высоте пронеслась пара перехватчиков Централии, заставив стекла дрожать, а детей — в испуге пригибаться к земле, Ник не шелохнулся. Он единственный стоял с запрокинутой головой, жадно ловя рев двигателей. В этот момент он понял: те, кто убил его семью, смотрят на мир оттуда. Сверху. Они видят города как цели на дисплеях, а людей — как статистику.

Ник сжал кулаки и напрягся, чувствуя, как под одеждой ноют шрамы — те самые, от арматуры.

— Я не буду ждать вас здесь, — прошептал он в пустую вышину. — Я поднимусь к вам. Я стану тем, кто нажмет на спуск.

К семнадцатилетию в его деле появилась краткая запись социального работника: «Замкнут, склонен к депрессивным состояниям, контактов не поддерживает. Единственный интерес — техническая литература по авиации».

Они не понимали. Это была не депрессия. Это была концентрация. Пока другие дети развлекались и проводили время вместе, Ник Страйк, отстранившись от всех, строил внутри себя кабину самолета. И когда ворота приюта открылись для него в последний раз, выпуская в новый, взрослый мир, он уже точно знал, куда ведет его дорога. В лётный корпус военной академии. Там его белую прядь тоже заметят, но там она станет не поводом для насмешек, а знаменем того, кто уже однажды вернулся с того света.


*Форсаж*

Лётный корпус встретил Ника запахом керосина, гулом учебного аэродрома и жесткой дисциплиной. Здесь белая прядь в его волосах быстро перестала быть поводом для насмешек. После первых же занятий на тренажерах инструкторы поняли: этот курсант не просто учится летать, он живет этим.

Пока другие курсанты в увольнительных искали развлечений в городе, Ник оставался в библиотеке или выпрашивал лишний час в симуляторе. Его одержимость была тихой и пугающей. Он не заводил друзей, не участвовал в общих посиделках. Он был как натянутая струна, которая вибрировала только от одного звука — рева реактивного двигателя.

Один из его инструкторов в Академии, старый полковник с позывным «Гранит», однажды задержался у тренажера, когда Ник в десятый раз переигрывал сценарий боя с превосходящими силами противника.

— Страйк, ты пилотируешь так, будто у тебя в запасе девять жизней, — проворчал полковник, глядя на безумные цифры перегрузок на мониторе. — Ты закладываешь виражи, на которых у обычного человека темнеет в глазах. Чего ты добиваешься? Хочешь разбиться раньше, чем получишь диплом?

Ник выключил симуляцию, снял шлем, и «Гранит» невольно отвел взгляд. Белая прядь Ника была влажной от пота, а глаза — холодными и ясными.

— Я хочу знать возможности машины до последнего болта, полковник, — ровно ответил Ник. — Чтобы в реальном бою не машина управляла мной, а я — ею. Тот, кто убил мою семью, был асом. Мне нужно быть ещё лучше.

Война диктовала свои правила: Централии катастрофически не хватало пилотов. Программа обучения, рассчитанная на годы, была сжата до предела, чтоб армия могла пополнять свои растущие потери. Ник впитывал знания как губка. Аэродинамика, баллистика, навигация — для него это были не скучные дисциплины, а способы выживания в той стихии, которую он уже считал своим домом.

Руководство Академии не могло не заметить это фанатичное рвение. Видя, что Страйк показывает феноменальные результаты и практически не покидает аэродром, «Гранит» и другие инструкторы пошли на беспрецедентный шаг. С негласного одобрения ректората Нику разрешили занимать любые «окна» в графике полетов, остававшиеся от отстраненных по здоровью или ушедших в увольнение курсантов. Пока другие отдыхали, инструкторы добровольно задерживались на полосе, чтобы провести с ним дополнительные часы в небе, оттачивая фигуры высшего пилотажа до автоматизма.

Часто эти вылеты случались в предрассветных сумерках или когда небо начинало вечереть. Однажды, после четырех часов беспрерывных учебных боев, «Гранит» подошел к замершему на стоянке самолету Ника. Он молча протянул парню термос с обжигающим крепким кофе и, заметив, как дрожат от перенапряжения пальцы курсанта, негромко сказал:

— Железо ломается, Страйк. А ты — нет. Но если перегоришь раньше времени, мстить вместо тебя будет некому.

Ник только кивнул, сжимая в ладонях горячий металл крышки, и его взгляд, устремленный в темнеющее небо, был красноречивее любых слов.

На выпускных экзаменах в девятнадцать лет он показал результат, который вошел в историю Академии. Он умудрился в сжатые сроки набрать столько лётных часов, что их хватило для присвоения ему сразу квалификации пилота 2 класса. Он летал агрессивно, на грани фола, но при этом с хирургической точностью.

В день выпуска, когда ему вручали диплом с отличием, он стоял в строю — безупречно выглаженная форма, застывшее лицо и та самая белая прядь, ставшая его визитной карточкой. Его приписали к эскадрилье «Феникс» — элите воздушного флота, базирующейся на территории далекого «Северного Бастиона», самого ближайшего к линии разграничения.

Для многих это был предел мечтаний. Для Ника это был лишь первый шаг на взлетную полосу, которая вела к его личной войне. Он еще не был одним из «фениксов», но он уже перестал быть человеком земли. Казалось, что его кровь теперь наполовину состояла из авиационного топлива, а сердце билось в ритме турбины.

— Лейтенант Страйк, к прохождению службы в 1-й эскадрилье «Феникс» готов! — четко отрапортовал он, принимая папку с назначением, и в этот момент где-то далеко в небе прогремел далекий гром, словно само небо приветствовало своего самого преданного и самого опасного сына.


*Проверка на прочность*

Авиабаза «Орлиное гнездо» на территории «Северного Бастиона» встретила Ника жарой и запахом раскаленного бетона. Эскадрилья «Феникс» занимала отдельный ангар, и когда Ник вошел туда со своим вещмешком, разговоры на мгновение стихли.

Группа опытных пилотов отдыхала в тени под крылом истребителя. Среди них выделялся майор Блэквуд — крепкий мужчина с лицом, иссеченным морщинами и старыми шрамами. Он окинул Ника долгим взглядом.

— Гляньте, парни, — усмехнулся кто-то из пилотов, — нам прислали рекламный плакат. Ровный пробор, белая прядь для шика... Ты уверен, лейтенант, что не перепутал аэродром с подиумом? Девчонки из штаба, конечно, будут в восторге, но небо — это не танцплощадка.

Ник даже не моргнул. Он четко отдал честь, глядя прямо перед собой.

— Лейтенант Страйк. Прибыл для прохождения службы.

— «Страйк», — пробубнил Блэквуд, поднимаясь. — Громкое имя. Ладно, лейтенант «Романтик». Мы тут не смотрим на дипломы с отличием. Нам нужно знать, не бросишь ли ты управление, когда у тебя на хвосте окажется пара «стервятников» Альянса. Завтра в шесть утра — учебный бой. Трое против одного. Ты — цель. Если продержишься пять минут и не дашь себя «сбить» — останешься. Если нет — отправишься перебирать бумажки в архив. Свободен.

На следующее утро небо над базой было удивительно чистым и пронзительно синим. Ник закрыл фонарь кабины, чувствуя, как привычный холод вытесняет все мысли. Как только его истребитель оторвался от полосы, «романтик» исчез. Остался только холодный расчет.

Трое ветеранов навалились на него сразу. Они работали грязно, по-боевому, зажимая новичка в «клещи», перекрывая горизонт. Они ждали, что он запаникует, начнет совершать классические ошибки выпускников.

Но Ник сделал то, чего они не ожидали. Вместо того чтобы уходить в оборону, он бросил машину в безумный, почти суицидальный вираж прямо навстречу ведущему. Перегрузка в восемь «же» вдавила его в кресло, перед глазами поплыли кровавые пятна, но он не отпустил рукоять. Его самолет промелькнул в нескольких метрах от фонаря Блэквуда, заставив того инстинктивно дернуться в сторону.

— Какого черта?! — прохрипел в эфире майор. — Он сумасшедший!

Следующие десять минут превратились в мастер-класс по выживанию. Ник поднимал истребитель в «кобры», уходил в штопор и выходил из него у самой земли, использовал складки рельефа и солнце. Он не просто защищался — он охотился. В какой-то момент он умудрился «сесть на хвост» одному из ветеранов и удерживал его в прицеле три секунды — достаточно для виртуального уничтожения.

Когда они приземлились и Ник выбрался из кабины, его комбинезон был мокрым от пота, а белая прядь прилипла ко лбу.

Блэквуд подошел к нему, снимая перчатки. Опытные пилоты смотрели на новичка уже без насмешки. В их глазах читалось нечто среднее между шоком и глубоким уважением.

- Майор, я выдержал пять минут? - Он замолчал, ожидая приговора.

— Пять минут, говоришь? — Блэквуд тяжело положил руку Нику на плечо. — Ты продержался пятнадцать, парень. И ты едва не поджарил мой хвост. Где ты научился так рисковать?

— Там, где нечего терять, майор, — тихо ответил Ник.

Блэквуд пристально посмотрел в его глаза — сиренево-серые, холодные, лишенные юношеского блеска. Теперь он понял, что перед ним не «романтик», а человек, который уже прошел через свой персональный ад.

— Ладно, Страйк. Забирай свои вещи из гостевого барака. Переезжаешь к нам в располагу. Вечером не планируй ничего. Есть одно дело в городе. Команда должна знать, что ты — наш.

*Четвертый*

Вечером, когда жара спала, аэродром заполнился длинными тенями. Пилоты собрались у открытого ангара, где на старом ящике из-под запчастей стояла открытая бутылка виски и несколько помятых жестяных кружек.

Ник подошел к ним медленно. Он чувствовал на себе их взгляды — уже не колючие, но всё еще изучающие.

— Присаживайся, Четвертый, — Блэквуд кивнул на свободное место рядом с собой.

Ник замер.

— Мой позывной «Страйк», майор.

— Ты был «Страйком» в учебке. Тут твой позывной мы узнаем в первом настоящем бою, — отрезал Блэквуд, протягивая ему кружку. — А в звене ты — Четвертый. Место Дэнниса пустовало два месяца. Он был хорошим пилотом, но... слишком осторожным. Альянс таких щелкает, как орехи.

Сидевший напротив крепкий пилот с позывным «Гром» покрутил в руках кружку и внимательно посмотрел на Ника.

— Знаешь, парень, когда мы увидели твою физиономию утром, я подумал: «Ну вот, еще один смертник, который будет любоваться своим отражением в фонаре кабины». Но то, как ты ушел от захвата на вертикали... Это было нагло. Дэннис бы так никогда не сделал.

— Он не рисковал машиной, — добавил другой пилот, «Рэйвен». — А ты сегодня едва не превратил свой истребитель в кучу обломков. Но именно это и спасло тебе задницу. В нашей эскадрилье выживают только те, кто готов сгореть, но не сдаться. Ты ведь понимаешь, о чем я?

Ник посмотрел на свое плечо, вспоминая шрамы, скрытые под одеждой, которые он заработал не в небе, а на руинах своего дома.

— Я знаю, что такое огонь, — тихо сказал он. — И я не боюсь сгореть. Я боюсь не успеть сделать то, ради чего поднялся в небо.

В кругу воцарилась тишина. Пилоты переглянулись. В словах этого девятнадцатилетнего мальчишки было слишком много свинцовой тяжести для его возраста. Они поняли: за этой «красивой внешностью» скрывается что-то сломанное и переплавленное заново.

— Ну что ж, — Блэквуд поднялся, хлопнув ладонями по коленям. — По крайней мере, нам не придется учить тебя ненавидеть врага. Этого в тебе через край. Парни, — он обернулся к остальным, — кошельки при себе? Мы ведь обещали мастеру, что скоро приведем ему свежую кровь.

— Ты серьезно, майор? — усмехнулся Гром. — Сразу к Рику? Может, подождем до первого боевого вылета?

— Нет, — Блэквуд посмотрел на Ника и едва заметно кивнул. — Он сегодня летал как «феникс». А значит, заслужил носить наш знак. Вставай, Четвертый. Пойдем смывать с тебя запах учебки.

Ник встал. Он еще не до конца понимал, что это за ритуал, но впервые за прошедшие несколько лет чувство «лишнего», преследовавшее его с приюта, начало отступать. Эти суровые, пахнущие табаком и керосином мужчины не называли его «ведьмаком». Они называли его по номеру в строю. И для Ника это было высшей наградой.


*Клеймо Братства*

Тату-салон Рика находился в подвале старого здания, недалеко от въезда на КПП авиабазы. Внутри пахло экзотическими благовониями, старой кожей и спиртом. Мастер — мощный широкоплечий мужчина с протезом правой ноги и полностью зататуированными руками — даже не поднял головы, когда группа пилотов ввалилась в его обитель.

— Кого привели на этот раз? — прохрипел он, настраивая машинку.

— Четвертого, Рик. Сделай всё в лучшем виде, — Блэквуд подтолкнул Ника к креслу. — Парни скинулись.

Ник сел, чувствуя, как взгляды его звена сфокусировались на нем. Это был момент истины. Ритуал принятия.

— Где бить будем? — Рик посмотрел на Ника. — У нас в «Фениксе» традиция: левая сторона шеи. Чтобы враг видел, кто его сбил, когда ты проходишь мимо на вираже.

Ник расстегнул ворот лётной куртки, обнажая шею.

— Делайте.

Гул машинки заполнил подвал. Когда игла коснулась кожи, Ник даже не вздрогнул. После той боли, что он пережил под завалами, этот острый болезненный зуд казался почти неощутимым. Он смотрел в стену, на которой висели фотографии других пилотов. Многие из них были перечеркнуты черным маркером — те, кто не вернулся. На одном из фото он узнал Рика, в черном комбинезоне и лётной куртке.

— Терпеливый, — одобрительно хмыкнул мастер. — Другие новички дергаются, как девчонки. А этот — кремень.

Через час всё было закончено. Рик протер кожу антисептиком и поднес зеркало. На шее Ника, слева, теперь красовалась детально прорисованная эмблема эскадрильи - феникс, расправляющий крылья, состоящие из перьев и языков пламени.

— Теперь ты официально один из нас, — сказал «Гром», протягивая руку. — Добро пожаловать в стаю, «феникс».

Ник пожал протянутые руки. Он чувствовал, как кожа на шее горит, и это жжение было ему в радость. У него больше не было семьи, но теперь у него были ведомые и ведущий. У него было звено.

— Спасибо, — коротко сказал он.

— Не благодари, — усмехнулся Блэквуд. — Завтра в пять утра боевое дежурство. Посмотрим, как твой новый знак будет смотреться в отблесках вражеского огня.

Выходя из подвала в прохладную ночь, Ник коснулся пальцами повязки на шее. Он знал, что это только начало. Этот феникс был лишь первой искрой пламени, которое он собирался разжечь на своей коже и в небе над этой страной.


*Первый счет*

Первый боевой вылет Ника не был похож на учебные маневры. В небе над линией фронта воздух казался тяжелым, пропитанным гарью и предчувствием смерти. Звено Блэквуда шло на перехват бомбардировщиков Альянса, прикрытых истребителями.

— Внимание, «фениксы», — прохрипел в наушниках голос майора. — На десять часов, группа «стервятников». Четвертый, держись моей правой плоскости. Не лезь на рожон, твоя задача — прикрывать мой хвост.

— Принял, Первый, — отозвался Ник. Его голос был пугающе спокойным, хотя сердце в груди колотилось так, что он боялся, как бы оно не выскочило.

Бой завязался мгновенно. Небо расчертили огненные трассы авиационных пушек. Вспышка, еще одна — кто-то из ведомых Альянса ушел вниз, оставляя за собой жирный хвост копоти. Внезапно мир вокруг Ника сузился до размеров прицела. Один из вражеских истребителей, совершив дерзкий маневр, выскочил из облаков прямо перед ним.

В этот миг время для Ника замедлилось. Он увидел фонарь вражеской кабины, блеск солнца на крыльях противника. Это был не «учебный противник». Это был тот, кто мог нажать на спуск и превратить Ника в такой же пепел, каким стала его семья.

— Попался, — прошептал Ник.

Он не чувствовал страха. Только ледяную, звенящую ясность. Его руки работали в идеальном тандеме с машиной. Он поймал врага в перекрестие лазерного прицела. Указательный палец привычно лег на кнопку спуска.

Короткая очередь. Грохот пушек отозвался вибрацией по всему фюзеляжу. Ник увидел, как снаряды вгрызаются в обтекатель двигателя противника. Вспышка взрыва ослепила его на секунду. Вражеский самолет развалился в воздухе, превратившись в огненный шар.

— Есть! — выдохнул «Гром» в эфире. — Красавчик, Четвертый! Первый пошел!

Ник проводил взглядом падающие обломки. Он ждал ликования. Ждал, что боль внутри утихнет. Но внутри была лишь холодная пустота. Один сбитый — это не искупление. Это только начало долгого счета.

Вечером, после возвращения на базу, когда техники осматривали его самолет, а Ник сидел на бетонном парапете, к нему подошел Блэквуд.

— С первым фрагом, Страйк. Ты сегодня спас мой хвост, когда тот парень зашел на вираж. Я не забываю таких вещей.

Ник поднял взгляд. Его глаза, казалось, стали еще темнее.

— Этого мало, майор. Их был десяток в ту ночь, когда они прорвались к мегаполису. Сегодня я сбил только одного.

— Ты не сможешь сбить их всех за один день, парень, — тихо сказал Блэквуд. — Но ты начал. Иди отдыхай.

Ник не пошел в барак. Он направился прямо к КПП, в ту самую подвальную мастерскую к Рику. Мастер встретил его тишиной.

— Еще одного феникса? — спросил Рик, глядя на побледневшее, застывшее лицо пилота.

— Нет, — Ник расстегнул рубашку и вытащил из нее левую руку, где на коже плеча виднелись старые шрамы от арматуры. — Набивай крыло. На всю руку. От плеча до запястья.

— Это будет долго и больно, парень. За один раз не сделаем.

— У нас есть время, — Ник сел в кресло и закрыл глаза. — Я хочу, чтобы эта рука стала пламенем. Чтобы каждый раз, когда я берусь за рычаги, я помнил, почему я еще жив.

Рик начал работу. Под монотонное жужжание машинки на коже Ника стали проступать контуры огромного крыла, состоящего из десятков перьев, переходящих в языки яростного огня. Над ними, начинаясь на ключице и захватывая часть груди, вставало черное солнце — символ его личного затмения.

Каждый удар иглы Ник принимал как причастие. Если он не мог вернуть тех, кто сгорел в ту предновогоднюю ночь, он сам станет этим огнем, сжигающим врагов. Он станет Фениксом, который больше никогда не позволит врагу коснуться земли Централии. А его рука-крыло станет его личным знаменем, его обещанием мертвым и его предупреждением живым.


*Чёрный Феникс*

Каждый новый шрам, оставленный врагом на фюзеляже его истребителя и на его теле, находил отражение в рисунке. Рик больше не спрашивал, что набивать — он просто добавлял огня, видя в глазах Ника всё ту же незаживающую пустоту.

Татуировка, постепенно покрывающая всю левую руку до тыльной стороны ладони, стала воплощением его ярости. Огромное крыло, вытканное из десятков перьев, переходило в яростные языки пламени, которые, казалось, пульсировали в такт его сердцу, когда он сжимал управление.

Каждый новый сеанс у Рика добавлял к восходящему солнцу очередные огненные перья, и каждое из них было выстрадано в небе. Эта рука, держащая рычаги, была не просто частью тела — она была его манифестом.

Из-за своей манеры боя и татуировки на руке он быстро получил свой позывной и неофициальное имя в эскадрилье — «Чёрный Феникс». Чёрный, как сажа на пепелище его родного дома. Черный, как его самолет, несущий смерть врагам. Феникс, потому что он сам был вырван из огня и теперь возвращался, чтобы жечь.

За это время война из далекой, пугающей грозы превратилась в привычный фон, а небо стало для Ника единственной подлинной реальностью. На земле он чувствовал себя лишь гостем, призраком в лётном комбинезоне, но как только за ним закрывался фонарь кабины, он оживал. Ник Страйк не просто летал, он жил в воздухе, словно был рожден для того, чтобы парить среди облаков.

Ник летал так, словно у него был негласный договор со смертью. Он не знал страха, летал на пределе возможностей машины и человеческого организма, но всегда возвращался.

В эскадрилье о нем шептались с суеверным почтением. «Гром» часто замирал у его машины после особенно тяжелых вылетов, недоверчиво касаясь ладонью рваных дыр в обшивке.

— Опять прошел сквозь стену огня, Феникс? — глухо спрашивал он, глядя на дымящийся двигатель. – Ну у тебя и везение! В тебя стреляли из всего, что только можно!

Ник просто пожимал плечами, его глаза под белой прядью были спокойны.

— Значит, плохо целились, -  отвечал он и подставлял потное лицо под прохладный ветер аэродрома. В его мире не было «везения», был только холодный расчет и нежелание умирать раньше, чем будет оплачен последний долг.

Постепенно даже майор Блэквуд перестал отдавать ему осторожные приказы. Если поначалу майор относился к его одержимости со скепсисом, то теперь доверял ему безоговорочно. Он понял, что Ник — это точный инструмент, который работает там, где пасует любая техника.

В самые черные ночи, когда шторм прижимал к земле даже птиц, а радары слепли от помех, Блэквуд находил Ника в ангаре.

— Мне нужен перехватчик, который найдет их разведчика в этом небесном месиве. Остальные с этим не справятся — говорил майор, и Ник просто кивал.

Он научился видеть сквозь туман и чувствовать врага кожей, словно его истребитель был не машиной, а его собственным, стальным и хищным телом. Для него не существовало «невозможных» условий. Ночь, туман, снег, ливень, гроза — это лишь новые способы найти врага.

Их эскадрилья регулярно теряла пилотов. Но количество отметок о сбитых вражеских самолетах  на борту самолета Ника росло неуклонно. Он не хвастался фрагами, он просто рисовал звезды. Каждая сбитая машина Альянса была для него лишь очередной цифрой в бесконечном списке, который он вел в своей голове с той самой предновогодней ночи.

К двадцати двум годам Ник Страйк был уже не просто лейтенантом. Он был летчиком 1-го класса, экспертом в воздушном бое, способным выполнять самые сложные задачи днем и ночью, в любых условиях. Его репутация была безупречна: результативен, дисциплинирован, по-хорошему отчаян. И по-прежнему нелюдим, сосредоточен на своей единственной цели.

Его дисциплина стала легендарной, а его отчаяние — расчетливым. Он слился со своим позывным настолько, что грань между человеком и символом стерлась. Он стал живым знаменем эскадрильи, её самым острым клинком. И когда он в очередной раз уходил в небо, оставляя на бетоне полосы жженой резины, никто на базе не сомневался: он вернется.

В те моменты, когда его самолет в очередной раз взмывал в небо, оставляя за собой шлейф огня, пилоты «Феникса» уже не смотрели на него как на молодого новичка. Они видели живую легенду, символ их эскадрильи. Они верили в его неуязвимость

— Ну что ж, Чёрный Феникс, — Блэквуд часто бормотал, глядя ему вслед. — Полетели.

Для Ника небо стало не просто домом, а продолжением его самого. Он слился с машиной, с ветром, с огнем. Там, на высоте, он забывал обо всем, он был свободен. Только в небе его память ненадолго отпускала образы развалин — там, где угасли последние выдохи родных.