Амур

    Амур
  Ох, и дивную же байку рассказал хороший знакомец Герасим. Небольшого росточка, щупленький. На вид – старше египетских пирамид. Однако ещё крепок.Глаза из-под кустистых бровей смотрят живо и с лукавинкой. Родом из глубинки Забайкалья, даурско-казачья кровь, свой! Из местности с чарующим названием  – Борзя. 
Рос совсем не барчонком. Долгий век не был усеян алыми розами, скорее – шипами с колючкой. Колотила порядочно жизнь. Грамматёшки маловато, а кто учился до войны и в её годы? Навёрстывал чтением книг. Образование шибко уважал,используя в разговорах "красивые" выражения, сути многих не понимая до конца. Любил частенько поспорить, разыграть, выпить...
         В пожитой жизни оказалось множество грубых работ и профессий.   
Валил красноярский лес считай за бесплатно. Жёстко спал на шконках колоний, такое случалось при авантюрном характере. Хорошие тёрки прошёл короче. О, сколько лет (тут пускал мокроту)растрачено даром!
         Однако меньше всего похож на доживающего век старичка. Мнение узкого круга:явным циником не стал. Серёдкой жизни брезговал из принципа, без всяких реверансов.Абсолютно не терял интереса к существованию: юмор с шуткой понимал горем близкого человека. Розыгрыши – неподдельно-добрые. Это радовало знавших близко внешне о сурового деда, прислушивалось шпанистое хулиганьё. Последние по молодой глупости так отталкивались от сложно-ежедневных  жизненных кочек...
         Однажды жарким летом августа экспромтом собралась о чудная ватага. Были добрые знакомцы и не разливные кореша. Чужаков старались не привечать. Мало догляда – больше собственного лада, вот так. Дед ей бо известен в городе хлебосольством. По-мужски оформленном столе: заветная бутылка монопольки. Из холодильника – запотевшие баночки с «клинским». Не бог весть закусь: селёдочка, капуста домашняя с лучком, малосольные  груздочки, огурчики. О,выпить по долгожданной рю-ма-шечке таки не успели. Под окнами раздался характерный сигнал.
         – Игорь-строитель прикатил на «Волге», – определил бывший лагерник. – Хлопец безобразно денежный. Приватизирует, что худо и без догляда лежит. Напоминает мне точь в точь хлебореза в лагере. Давайте-ка разыграем, пускай узнает грубые швы жизни.
         – Но как? – вразброд откликнулся хор.
         – Беру инициативу, бакланю шутейно. – Только не мешайте, ядрёная шишка! Подыгрывайте, раньше времени не смейтесь. Вникли?
Сказано–замётано. Традиции и скрепы ещё о надёжны. Дед из тех, кого бесповоротно слушались.
Вошедший средних лет, дюже приятной наружности, жизнерадостный, уже под "мухой". Холёный, киряльщик ещё тот! Ухарем сидел летний костюм-тройка, на сорочке приколот яркий галстук. Левую руку венчал золотой перстень, переливался крошечный бриллиант. В комнате запахло ароматом дорогого одеколона. Павлин, зашедший в курятник. Биография мутно изрезана, любопытны и детали.
         Одна из женщин привлекла сразу же внимание. Будто по царскому классику: «гордой девы идеал» или атласная заплата на сермяге. Миндалины гуранских глаз прищурены, губы чувственные (смоль с кровью).Нагловато улыбался голубиною змейкой мёдовый рот.Притягивало и колыхание большого двухолмия – ох и ах. Пионерская фигурка, лицо – конфетка в нарядном костюме. Героиня из "Кавказской пленницы," точно... Не приснится и в золотом сне. И магнитила, как луна в ясную погоду. Мечта! 
Прибывший тотчас оживился, глаза маслянисто заблестели, чувственно забилось сердце. Начал травить свежие анекдоты, байки в тему, то сё. Наблюдательный Герасим (опыт) врубился в ситуацию, подмаслил разгоравшийся чуток огонёк.
         – Игорь, хочешь знакомства? – Чувиха моя, но имею желание уступить. Ты интересен, молод, ухаживаешь за бабцами шикарно. Верно, Уля? Ты как, или вновь непонятки?
         Хозяин стелил мягко, как университетский доцент философии в лёгком подпитии.
         Выдохом от сердца фраза: "Я согласна!" Подыграла, опустив цыганские глаза,блестевшие  злыми чертенятами.
       – Надежды удобряют скуку! – И запомни, соколик ясный: блудник портит род!  Затейник Герасим хриплым голосом, подкручивая лихо седой ус. Строитель «с довольством тайным на челе» заулыбался, ходко мотнулся по интересному пути. Широким жестом выставил бутылки, добротную закусь. Физиономия улыбчиво-загадочна, будто у счастливого любовника. Компания загомонила. Вопёж стоял с подвываниями, анекдотами, байками, чмоканьем поцелуев, матами и грубым хохотом. У восторженных хлюпиков ор, как у пчёл в ульях... «Огненная вода» на удивление как-то быстро закончилась. И гость вторично смотался в дискаунтер. "Гулять так широко,братаны! ¬ По-русски, как наши отцы с дедами!"
Всё просто "без танцев с бубнами", без трёхбуквенных образований. Во кино!
Уже опьянев, стал звать болтающих ни о чём и обо всём на природу. Получив эмоциональный оргазм хотелось и иного: в мутных зрачках о любовное наступление. И хоть прохладно уже, не мешкая, собрался народ-востроглаз. Расселись кто где по машинам и – ту-ту. "Охмурительный цикл"начался. 
        А природа чу, как хороша! На её лоне жадно "ели" чистый воздух; с сопки Бухи любовались городскими огоньками. Они, как-будто сверкающие ниточки золотых бус на тонких шеях девушек... Шебуршали травы сладостно, вдыхали пряный ветерок. Пастораль однако... Каждому времени суток – личная мелодия: косолапые шутки, быт на грани фола, истории. Разговор таки переходил на трамвайный характер. 
    Светит месяц;   ночь ясна;
    Чарка выпита до дна. 
         Это - Уля.
Пал веселья в апогее; с юморком говоря о быстротечности дней, оставили парочку тет-а-тет. Как рябина с дубом,они шептались горячими пирожками. 
В багажнике добротной машины нашлось ещё шампанское. Уля, обожавшая стихи, с большим чувством продекламировала:

    Шампанское вероломно,
    А все ж наливай да пей! 

Бокалы за дивное Забайкалье; хлебосольного хозяина из рода каторжан; ненаглядно-любимую Борзю. За шикарное знакомство и любовь, естественно, до гробовой доски. За Анну Горенко, Цветаеву, Казакову и Миллер.
         По накатанной годами тропинке интима вопрос споро шёл к консенсусу. Словесное бомбометание кончилось. На кону: до зубовного скрежета битва как на грех встретившейся любви... .
     –   Мне необходимо побыть одной, – цветик-семицветик. – Опосля шампанского… знаешь, природа… низким манерным голоском. 
     –   Однако удерёшь, растаешь снегурочкой – держал за руки несостоявшийся майор. Оставь в залог сумочку.
         На том и  решили. Девушка мышкой скользнула в ночную темень…  Час вздыхая и беспрерывно куря, герой-любовник ждал, в голове – фантастические картины эротики. Затем, наконец-то, щёлкнуло: всё, квас уехал!..
Свет в окнах уже раскосый: гулёна на рисовался по тому же адресу. Хмурого любовника встретила больничная тишина. Дым папиросный гулял седыми волнами в комнате. Хозяин так и зыкал из-под лохмато-седых кустистых бровей, мрачен, как прокурорский сейф. О,даже обычным рукопожатием не удостоил. Как дети в грозу сидела постно-вялая дружина. Из вчерашней компашки отсутствовала лишь Уля.
Кукарекнул петух, шумно завозились его невесты в избушке.
        – Чо людей за корягу заводишь,ядрена шишка? – Где бабёнка-то, супостат? Чо, прощёлкал клювом опять? Взбаломошенная мамаша прибегала: в обед не увидит дочь, заяву в контору. А там ну совсем шуток не понимают, ёлы-палы. Хочешь, керя, авто на «чёрный ворон» обменять? Эх ты... назидательно-грубым тоном.
        На Игоря действительно жалко смотреть: алкоголик, выпивший по оплошности керосин. Совсем утерял лицо – о бледен, от вчерашней уверенности и лоска ничегошеньки не осталось. Мял ноги, отклячив зад, тупо смотрел на грязные девичьи босоножки, ридикюль. Струхнул, видно по нему. Читалась боль в стухших глазах ловеласа: что делать? Кто виноват? Любимый вопрос множества россиян…
        – Чего, куда, зачем? – Время, пространство, движение... Это много читающий хозяин. В глазах сожаление урки, вынужденного контактировать с юродивым. И опаска: последний не так  глуп, как видится. – В ближайшую забегаловку аллюром центропуп, будем мозговать новгородским вече! Не такие шали гнули, а это полушалочки…  Видна  тенденция, однако, просматривается абсолют… И выдал шрапнель отборной матерщины...
        Опять притаранил злой водчонки донжуан: устаканить ситуацию. Выпив, крякнули по-дедовски, закусили остатками капусты. И поплыли заплатки, загуляли лоскутки!
  Герасим затянул любимую:

       Здесь под небом чужим
                Я как гость нежеланный,
    Слышу крик журавлей,
  Улетающих вдаль.
       Сердце бьётся в груди
    Слышу крик каравана – 
выводил жидким тенорком. Подпевал и безголосый бомонд.
        Наконец, кто-то закурил сигарету. Это знак – харэ. Гомон затих враз. Слышно билась муха в окно, собака гремела цепью. Гости, будто по взмаху невидимой руки, улыбнулись, захохотав – шибче только хозяин. Он, по-детски всхлипывая, хлопал по коленкам. На глазах аж слёзы выступили, не утирал их – однако, тенденция. Присловья шинковал, будто октябрьскую капусту.
        Игорь в тему о не врубался, лишь улыбка растерянная, нервно крутил перстень. И только увидев вышедшую из смежной комнаты Улю облегчённо выдохнул. Она мерцала чисто законченная новелла: хороша собой, ярка. Вопросительно глянул на девушку. «Любовный крест тяжёл – и мы его не тронем, вчерашний день прошёл – и мы его хороним», – ответила стихами.   
        Гость не артачась потянулся к налитому, играющему праздничным бликом, стакану.
        – Ловко разыграли – молвил. – Взяв, ударили рожей об лагерный забор, в душу хоть не плюнули, благодарю. Как раньше говорило начальство закрывая партсобрание, спасибо всем. Когда норов паче разуму... если любовь – морковь, брак–винегрет... Банкуйте,чего уж...
И, к Уле:
        – Змея – колода: лучше б ты жила долго, чем со всеми, ****ка.
        – Лучшая подушка – чистая совесть. – Играть ****ёшку-сучку не могу. И не
менту судить воспалённую кровь. Твоя любовь равна нулю...
        Как молния грудной низкий голос...