Процесс Глава 33. Человек без имени

Детский дом №7, 1939-1948 гг.

Его звали Боря Иванов. Сначала он отказывался откликаться. За это его лишали ужина, ставили в холодный чулан, били по рукам линейкой. Его упрямство, столь похожее на отцовское, разбивалось о холодную, методичную жестокость системы перековки. Имя было щитом, и ему объяснили, что без этого щита он не выживет. Однажды, проголодавшись после очередного наказания, он подошёл к воспитательнице Марии Фёдоровне.

– Можно я… поем? – спросил он, глядя в пол.
– Кто просит? – отчеканила она.
Он проглотил комок в горле, сдаваясь.
– Боря… Боря Иванов.

С этого дня Серёжа Шахфоростов окончательно умер. Его место занял Боря – замкнутый, старательный, не доставляющий хлопот воспитанник. Только по ночам, в общей комнате ему снились сны. Яркие, как кинолента: сильный папа, смеющийся и подбрасывающий его к потолку; мама, читающая сказку; уютная комната с пахнущим пирогом. А потом – резкий переход: тёмная прихожая, чужие руки, мамин крик и грязный след сапога на его варежке. Он просыпался, прикусив губу до крови, чтобы не заплакать.

1950 год. Москва.

Восемнадцатилетний Борис Иванов получил аттестат об окончании вечерней школы. Документ был безупречен, как и его биография: сирота, воспитанник детдома, образцовый ученик. Ни одного лишнего слова. Он был идеальным продуктом системы, которая стёрла его прошлое: исполнительным, немногословным, без родственных связей и опасных вопросов.

1951-1954 гг. Армия.

Служба прошла в танковых войсках под Свердловском. Старший сержант Иванов отличался железной дисциплиной, пониманием уставов и странной, отстранённой холодностью. Он не заводил друзей, не писал писем «домой». Командиры отмечали его как надёжного, безупречного солдата. «Молодец, Иванов!» — эта фраза стала лейтмотивом его армейской жизни. Он и был «Ивановым». На сто процентов.

1954-1960 гг. Москва. Институт. Завод.

Демобилизовавшись, он поступил на вечернее отделение Московского института стали и сплавов. Одновременно устроился на завод «Станколит» в литейный цех. Работа была тяжёлой, грязной, но честной. Раскалённый металл, форма, отливка — здесь была ясная физика, а не людские судьбы. Он молча переносил жару и нагрузку, вызывая уважение у старых рабочих. «У парня характер, — говорили они. — Не ноет».
В 1960 году, получив диплом инженера-металлурга, он был переведён в тот же цех инженером-технологом. Теперь его представляли: «Наш новый инженер, Борис Петрович Иванов». У него была комната в заводском общежитии, скромная зарплата, уважение коллег. Он был успешен. Он был никто.

Лето 1959 года. Встреча.

Это случилось за год до окончания института. Он шёл от метро «Бауманская» к общежитию. На скамейке у сквера сидела пожилая женщина в потрёпанном, но чистеньком пальто. Она выглядела бедной, но в её позе угадывалась привычная властность. Их взгляды встретились. Женщина вдруг насторожилась, всмотрелась. Когда он поравнялся, она окликнула его неуверенно, но настойчиво:
– Мальчик… из седьмого? Боренька?

Он остановился. Оборачиваться не хотелось. Это слово «Боренька», прозвучавшее из прошлого, укололо, как иглой. Он медленно повернулся и присмотрелся. И узнал. Не сразу. Прошло почти двадцать лет. Но это была она. Мария Фёдоровна. Та самая. Её лицо, изрезанное новыми морщинами, хранило ту же жёсткую складку у рта.

– Мария Фёдоровна, – произнёс он ровно, без радости или злобы. – Давно не виделись.

Она кивнула, её глаза бегали по его лицу, костюму, портфелю.
– Выглядишь… солидно. Борис Петрович, да? Слышала, инженер.
– Да, – коротко ответил он.

Наступила тяжёлая пауза. Она смотрела в свои натруженные руки.
– Я тогда… – начала она тихо, будто говоря не ему, а оправдываясь перед кем-то невидимым. – Делала, что приказывали. У тебя… фамилия была другая. Опасная. Чтобы выжить – нужно было стать другим. Ивановых – тысячи. А Шахфоростовых… их вычёркивали.

Слово «Шахфоростов» повисло между ними. Оно не вызвало в нём ни потрясения, ни тепла. Оно было чужим, как название далёкой планеты. Пустым звуком, к которому не было ключа.

– Зачем мне это знать? – спросил он, и в его голосе прозвучала та самая отстранённость, которая защищала его все эти годы.

Женщина вдруг подняла на него взгляд. В её глазах, помимо старческой усталости, вспыхнула странная, почти материнская ярость.
– Чтобы знать! – прошипела она. – Архивы теперь… многое рассекречивают. Люди ищут. Находят родных. Ты… ты должен искать своих родителей.

– Они умерли. Давно, – парировал он, желая закончить этот разговор.

– Чтобы могилу нашёл! Цветы положил! – её голос сорвался. – Ты не Иванов! Ты – кто-то другой! Ищи!

Сказав это, она резко встала и, не прощаясь, засеменила прочь, растворившись в толпе.

Борис Иванов остался стоять у скамейки. Он медленно дошел до работы, выполнил смену, вернулся в общежитие. Но с этого вечера что-то сдвинулось. Слово «Шахфоростов» уже не было пустым. Оно стало задачей. Точкой входа в лабиринт, из которого он вышел двадцать лет назад, заплатив за выход собственным именем.

На следующий день после смены он отправился не в столовую, а в районную библиотеку. Он начал с азов: как искать? куда писать? какие архивы рассекречивают?

Поиски Бориса Петровича Иванова, которые вскоре должны были привести его к порогу собственного настоящего «я», начались.