Чёрный Феникс Там, где нечего терять. ч. 1

                (военная проза/киберпанк)

***Эта история — не легкая прогулка под облаками. В произведении присутствуют тяжелые сцены (война, плен, пытки), которые могут быть болезненными для восприятия. Они написаны не ради жестокости, а чтобы показать, какую цену заплатил Ник Страйк, "Черный Феникс", за то, чтобы снова называть себя Человеком и Пилотом. Если вы готовы пройти вместе с ним через ад и холодную бионику к свету — добро пожаловать в кабину истребителя.***


*Последний полет Феникса*

Стоящий в помещении непередаваемый тяжелый дух ни с чем нельзя было спутать. Даже с закрытыми глазами любой мог понять, что это - раздевалка авиабазы. Это был специфический армейский «коктейль», в котором смешались запахи авиационного топлива, смазочных материалов, резины и металла. И все это дополнял терпкий запах пота и дезинфекции.

Сейчас в раздевалке висело тяжелое молчание, которое лишь изредка нарушалось шорохом ткани и лязгом ременных пряжек. Это не было обычное предполётное волнение. За последние два месяца «Северный бастион» понес тяжелые потери - эскадрилья «Феникс» лишилась шести истребителей и их пилотов-асов. Диспетчеры твердили о сбоях в электронике или ошибках пилотов, но их сослуживцы в это не верили. Они помнили глаза тех, кто не вернулся, перед их последним вылетом. Ушедшие в небо были уверены в своих машинах, и тем более в своих силах и опыте, и собирались вернуться назад. И каждый, кто находился сейчас в раздевалке, готовясь к вылету, чувствовал, что это не было похоже на случайность. Это больше было похоже на охоту на самых лучших.

Ник Страйк, теперь уже капитан, аккуратно снял с себя китель. Свежие офицерские погоны и ровные ряды орденских планок на секунду сверкнули золотым отблеском в свете люминесцентных ламп, прежде чем скрыться в узком металлическом ящике. Он ненадолго замер, глядя на висящий на шее двойной жетон-«смертник» с обновленными после повышения данными. Он никак не мог забыть тот день, месяц назад, когда в воздушном бою погиб командир их звена.

Тогда самолет Первого начал странно себя вести, связь с кабиной оборвалась и стальная птица резко начала терять высоту, дёргано и бесконтрольно прокручиваясь в воздухе. Ник, тогда еще Ведомый, смог перехватить инициативу в небе и, сбив вражеский истребитель, вывести звено на безопасную территорию и вернуть на базу. Но их Ведущий остался в том небе навсегда. Именно после этого боя Страйк получил очередное повышение и стал Первым, Ведущим основного звена.

Заметив, как их Первый задумчиво замер перед зеркалом, пилоты зашептались. Услышав тихие разговоры за спиной, Ник отвернулся от зеркала и, сняв рубашку, убрал ее вслед за кителем.

Когда он остался по пояс обнаженным, разговоры сослуживцев на мгновение стихли. Тело Ника было живой картой его личной войны. Каждый из них знал историю шрамов, светлеющих на его теле.  И тех, что остались от осколков зенитных снарядов, взорвавшихся в небе, и тех, которые он получил в юности, когда вражеская ракета, врезавшись в жилой дом, убила всю его семью и оставила на память белую прядь в его волосах. Но основное внимание забирала на себя его левая рука, полностью покрытая темно-синими, почти черными узорами.

Татуировка начиналась на ключице, расцветая сложным узором, напоминающим восходящее солнце. Но вместо привычных лучей от центра расходились острые, хищные перья, плавно перетекающие на плечо. Дальше строгие графичные линии узора сплетались в яростные языки пламени, вперемешку со стилизованными перьями, которые «стекали» вниз по бицепсу, до самой кисти, превращая всю руку в крыло мифической огненной птицы.

Узор не был статичным: изгибы линий повторяли анатомию мышц, создавая иллюзию движения, будто крыло готово было раскрыться при каждом жесте руки. Именно из-за этого тату он получил свой позывной. Эта татуировка сделала его живым воплощением символа их эскадрильи и черным ангелом мести, несущим врагам возмездие за гибель своей семьи и друзей.

— Твоё «крыло» на руке выглядит сегодня особенно зловеще, — подал голос Маркус, ведомый Ника, натягивая противоперегрузочный комбинезон.

Он кивнул на его левое предплечье, где графичные линии узора подчеркивали напряженные мышцы:

— Как будто оно уже чует гарь. Но я уверен, что сегодня все будет в порядке. Знаешь, Ник, когда мы идем в плотном строю, и я вижу рядом твой борт, мне кажется, что сам дух мести летит над облаками. Не зря тебе дали позывной «Чёрный Феникс». Ты — живой символ нашей эскадрильи. Пока твоё крыло в воздухе, я знаю, что мы вернемся. Главное, чтобы эти странные «технические неполадки», о которых шепчутся диспетчеры, обходили твою «птичку» стороной.

Ник замер, натягивая на плечи свой черный лётный комбинезон. Белая прядь волос упала ему на глаза, он хмурился.

— Зря ты это сказал… Прямо перед вылетом... Никто не знает, что может произойти там, в небе.

Ник оделся до конца, застегнул ворот и покрутил шеей, проверяя, не давит ли плотная ткань. От этих движений над краем воротника, на левой стороне шеи, зашевелился стилизованный феникс с раскинутыми крыльями — татуировка с эмблемой их эскадрильи.

Джейк, третий пилот звена, молчаливо сидящий до этого на скамье у стены, коснулся своей такой же татуировки на шее и хмуро посмотрел на Ника.

— Знаешь, Страйк... Говорят, фениксы возрождаются из пепла. Но в последнее время от наших ребят не остается даже пепла. Только помехи в радиоэфире и отчеты о «технических неполадках». Ты не боишься, что сегодня у нас очередь чьей-то электроники «сойти с ума»?

— Страх — плохой второй пилот, Джейк, — отрезал Ник. — Если система откажет, я буду сажать машину на честном слове и воле. Так же сделаете и вы. А пока мы в воздухе — мы хозяева неба. Мы сделаем свою работу и вернемся.

Когда команда закончила сборы и потянулась к выходу, Ник задержался на минуту. Он протянул руку и достал с верхней полки шкафчика небольшую фотографию. С неё улыбалась его невеста, Элина — светлая, теплая, полная жизни. Она была его маленьким миром, где нет войн и пепла. Он осторожно коснулся пальцами ее лица на глянцевой бумаге, а затем сжал руку в кулак и приложил его к своей груди. Вытатуированные языки пламени слегка шевельнулись на тыльной стороне его ладони.

 — Я вернусь, Элина. Обещаю, — прошептал он. – Я вернусь, не смотря ни на что.

— Страйк! По коням! — крикнули из коридора.

Ник спрятал фото, захлопнул дверцу шкафчика и вышел из раздевалки.

Через пару минут они уже бежали к взлётке. Тяжелые ботинки гулко стучали по бетону. Впереди, в распахнутых воротах ангара, под холодным утренним небом ждали истребители — хищные стальные птицы, готовые к полету. Рев прогреваемых двигателей заглушал тревожные мысли, звенья были готовы к взлёту. Впереди их ждала четкая задача -  расчистить путь тяжелым бомбардировщикам и прикрыть их, стать щитом, пока бомберы выполняли свою работу на границе с вражеской территорией.

Ник, «Черный Феникс» эскадрильи, закрыл фонарь кабины и придирчиво проверил все системы.  Не увидев никаких явных проблем, он удовлетворенно кивнул.

— «Феникс-1», запрашиваю взлет, — произнес он в микрофон.

— «Феникс-1», взлет разрешаю. Удачи, капитан.

Четыре истребителя свечой ушли в хмурое утреннее небо, оставляя за собой лишь инверсионные следы и недоброе, предгрозовое предчувствие, застывшее на земле.

***

Небо над вражеской территорией было затянуто дымкой от разрывов. Бомбардировщики, тяжело развернувшись, уходили на обратный курс. Свою работу они выполнили — внизу, в промышленном узле противника, расцветали алые «гвоздики» взрывов.

Звено Ника Страйка шло в арьергарде. Четыре истребителя, словно верные псы, кружили вокруг «медведиц»-бомбардировщиков, сканируя радарами чистое, на первый взгляд, пространство.

— «Феникс-1», капитан, работа выполнена. Возвращаемся домой, — в голосе Маркуса слышалось облегчение. — Сегодня обошлось без сюрпризов.

— Не расслабляться, — отозвался Ник. Его взгляд непрерывно метался между приборами и горизонтом. — Мы еще в красной зоне.

И словно в ответ на его слова, зуммер системы предупреждения об облучении (СПО) сошел с ума. Это четко говорило о том, что они попали под зону действия вражеской РЛС.

— Контакты! Три! На шесть часов, из облачности! — выкрикнул Ник. — Звено, веером! Прикрываем отход бомберов!

Из серой пелены выскочили «хищники» противника. Бой завязался мгновенно — хаотичный, на запредельных скоростях. Ник работал привычно и страшно. Его истребитель, казалось, был продолжением его тела. Левая рука в татуировках пламени уверенно сжимала рычаг, бросая машину в резкие виражи.

Лазерный целеуказатель на голографическом экране нашел свою первую цель. Одно нажатие на гашетку и вражеский самолет, вспыхнув, пошел к земле.

— Есть касание! Минус один! — крикнул Ник.

Где-то сбоку сверкнуло пламя еще одного взрыва. В динамике раздался голос Джейка:

— Минус два. Работаем. Остался последний.

— «Первый», у тебя «хвост»! — прорезал статику голос ведомого.

— Вижу его, — процедил Ник. Он привычным движением резко дернул рычаг, поднимая истребитель в «кобру», собираясь пропустить противника вперед, но в этот момент кабина отозвалась тревожным басовитым зуммером.

На панели загорелся красный транспарант: «ОТКАЗ СДУ». Управление внезапно стало «ватным», электроника словно ослепла, перестав слушаться команд пилота. Ник рвал ручку управления на себя, пытаясь уйти в облака, но самолет ответил лишь тяжелым рывком.

— Что за... — Ник лихорадочно щелкнул тумблерами перезагрузки. — «Феникс-1» — базе! У меня полная потеря управления! Электроника сдохла! Перехожу на ручное!

— Первый! Ник, уходи! Черт, да уходи же! — крик Маркуса с трудом прорвался через статические помехи.

Феникс видел в монитор обзора заднего вида, как вражеский истребитель ловит его, беспомощно летящего по прямой, в прицел. Он рванул рычаг на себя, пытаясь перевести управление на механический резерв, но самолет лишь вздрогнул.

В этот момент СПО перешла на непрерывный визг. Ракета класса «воздух-воздух» уже захватила цель. Ник выбросил ложные тепловые цели, но из-за сбоя в маневрировании истребитель уже не мог выйти из опасной зоны. Он снова попытался перейти на ручное управление. Нехотя, заклинивший рычаг все же подался под его напором, но было уже поздно.

Удар пришелся в район левого двигателя. Самолет тряхнуло, кабину заполнил едкий дым, а осколки остекления впились в плечо Ника. Он почувствовал, как самолет сорвался в штопор, превращая небо и землю в безумный калейдоскоп.

— Я подбит! Горю! Теряю управление! — Ник отчаянно пытался выровнять машину, но за хвостом самолета уже разматывался жирный шлейф черного дыма, переходящий в яростное оранжевое пламя.

— Прыгай, Ник! Прыгай! — кричали в эфире, но голос Маркуса тонул в гуле пламени.

Истребитель завалился на крыло и вошел в плоский штопор. Земля внизу — теперь чужая, занятая врагом территория — стремительно приближалась, вращаясь в безумном танце. Боль в раненом плече стала невыносимой, но Ник, превозмогая тошноту, нащупал рычаги катапультирования.

— «Черный Феникс» уходит… — прошептал он, прежде чем потянуть за рычаг.

Но ничего не произошло, пиропатроны молчали. Сбой был тотальным. Самолет, охваченный пламенем, несся к земле в крутом штопоре. Земля была уже так близко, что Ник мог рассмотреть отдельные деревья. Он приготовился к смерти, закрыв глаза и инстинктивно вжавшись в кресло в ожидании смертельного удара о земную твердь.

И в этот момент, когда до верхушек леса оставались десятки метров, автоматика, словно в предсмертной конвульсии, выдала импульс. Пиропатроны выбили фонарь, и мощный удар воздушного потока едва не лишил его сознания. Его выбросило из кабины почти горизонтально, на огромной скорости.

Парашют хлопнул, раскрываясь незадолго до того, как ноги пилота коснулись верхушек высоких, вековых сосен. Густые ветви спружинили, принимая на себя основной удар, и Ник, продравшись сквозь хвою, рухнул в глубокий овраг, засыпанный старой листвой. Где-то сбоку,  среди деревьев, расцвел огненный цветок — его самолет закончил свой последний путь.

***

Отстегнув парашют, он лежал, тяжело дыша, на толстой, пружинящей от его движений, лиственной подстилке, и чувствовал, как по левому плечу стекает что-то горячее. Раны от осколков фонаря кабины, впившихся в плоть еще в воздухе, пульсировали тупой болью. Он шевельнул головой, пытаясь осмотреть себя. Левый рукав и штанина комбинезона были разорваны ветвями во время падения  в клочья, но руки и ноги слушались, новых ран он не заметил. Во время падения он сильно ударился головой и чувствовал саднящую боль в районе лба и виска. И все же он был жив и относительно цел, потому Ник попытался встать, но в глазах резко потемнело, слабость и сильное головокружение, вызывающее тошноту, отбросили его назад, на землю.

Тишину леса прорезал лай собак и чьи-то выкрики. Лучи мощных фонарей заплясали по стволам деревьев, разгоняя лесной туман и приближаясь к месту падения.

Борясь с темнотой в глазах и тошнотой, приподнявшись на локте, Ник попытался дотянуться до табельного пистолета, но кобуру заклинило обломком ветки. Он был беспомощен.

— Здесь! Я вижу парашют! — выкрикнул голос из лесного полумрака.

Из тумана, словно тени, выступили солдаты. Их было слишком много. Ник медленно убрал руку от пистолета и лег обратно, не желая показывать им свою слабость. Через мгновение Страйка окружили люди в серой форме.

Находясь под прицелом автоматов, Ник продолжал неподвижно лежать, пытаясь оценить обстановку. Один из солдат  подошел ближе, присел рядом, и, отстегнув его кобуру с пистолетом, кинул оружие остальным.

— Глядите-ка, — протянул он, грубо хватая Ника за левое предплечье и подтягивая его руку ближе к свету фонаря. — Какая птичка к нам прилетела. Весь в рисунках, как картинная галерея.

 — Ну-ка, ну-ка, интересно. Дай сюда. – От толпы отделился человек в офицерском мундире и забрал фонарь у солдата.

Свет фонаря метнулся вверх и выхватил лицо Ника: окровавленное, с белой прядью в темных волосах, нависшей над глазами. Затем он осветил эмблему феникса на шее и еще раз медленно проскользил световым лучом по левой руке пилота.

 — Ого, — усмехнулся офицер, внимательно изучив татуировку на руке. — Кажется, мы поймали того самого «Черного Феникса». Говорят, этот парень — их лучший ас. За ним давно уже охотились. Взять его живым – это настоящее чудо, ребята из разведки будут счастливы. У этой птички слегка повреждены крылья, но голос, я уверен, будет звонким.

Ник, насколько смог, снова привстал,  чувствуя, как кровь из ран на плече потекла вниз, закрашивая собой татуировку и пропитывая рукав комбинезона. Его взгляд был ледяным и полным презрения. Он продолжал молчать, ожидая, пока решится его дальнейшая судьба.

— Забираем его, — скомандовал офицер, отходя в сторону. — Только осторожно. Полковник хотел бы получить такой подарок в целости и сохранности. Он с удовольствием посмотрит, как этот «феникс» будет гореть в нашем подвале.

Ника схватили за руки и грубо рванули вверх. Он вскрикнул, когда осколки стекла от этих движений шевельнулись внутри ран и впились еще глубже. Его потащили сквозь лес, к стоящему между деревьев военному грузовику. Прежде, чем его вырубили ударом приклада и закинули внутрь, под брезентовый тент, он успел в последний раз посмотреть на небо, которое теперь принадлежало другим.

***

Феникса, пришедшего в себя еще в кузове автомобиля, теперь тащили куда-то по лестнице, подгоняя ударами автоматов в спину и грубо поднимая, когда он падал, спотыкаясь на ступенях. Его руки были связаны за спиной, и капитан даже не мог подстраховать себя во время этих падений. Пол выровнялся, и Ник понял, что теперь его ведут по коридору. Он ничего не видел перед собой из-за надвинутой на лицо плотной вонючей мешковины, но слышал скрипящий звук старых вентиляторов под потолком и чьи-то душераздирающие крики, доносящиеся издалека.

Первое, что он ощутил, когда его куда-то втолкнули и сорвали с головы мешок — это запах сырости, хлорки, аммиака и застарелой свернувшейся крови. Его швырнули на холодный и выщербленный бетонный пол. Яркий желтый свет из коридора, падавший в камеру через открытую дверь, не давал ему рассмотреть лица возвышающихся над ним тюремщиков.

Прежде чем уйти, один из охранников несколько раз со всей силы пнул его ногой в тяжелом ботинке под ребра и в живот. Следующий удар, уже по голове, снова погрузил Ника в беспамятство.

***

Его привели в чувство быстро и жестоко: вражеский полевой хирург, пахнущий дешевым табаком и спиртом, вытащил осколки стекла из тела толстым кривым пицетом и зашил осколочные раны на его плече прямо в камере. Без анестезии. Ник помнил только мелькание в ярком свете кривой и длинной иглы, грубо стягивающей кожу, и собственный болезненный рык, прорывающийся через стиснутые зубы. Страйк понимал - его не спасали, а просто не давали умереть — берегли для чего-то худшего. Закончив, хирург вышел, и в камере снова погас свет.

Ник не знал, сколько времени он провел в этой камере, где с потолка сочилась склизкая сырость. Тишина была его единственным спутником в этом тесном помещении, пока её не разорвал визг ржавых петель и в камеру не вошли двое. Снова зажегся яркий свет, и потянулись бесконечные часы лишения сна.

Пары тюремщиков сменяли друг друга, внимательно наблюдая за пленником. Как только его веки тяжелели, следовал удар дубинкой по ребрам или ледяная вода в лицо. Время от времени они насильно запихивали ему в рот сухие куски хлеба или мерзкую густую кашу, заливая эту «еду» тухлой водой, и следили, чтоб он все это проглотил. Между тычками дубинкой и «кормлением» они сидели на принесенной скамье и со вкусом обсуждали, что происходит в соседних камерах. Психологическая обработка сменялась методичными избиениями.

— Слышишь этот хрип за дверью, а, Феникс? — лениво протянул тот, что был покрупнее, лениво ковыряя в зубах спичкой. — Это волокут парня из третьего блока. Он тоже поначалу молчал. Думал, что герой. А теперь умоляет, чтобы ему просто разрешили поспать хотя бы час. Знаешь, что с ним сделают в «процедурной»? Ему не будут ломать кости — это слишком просто. Его аккуратно, слой за слоем, лишат всего, что делает его человеком.

Второй тюремщик, пониже и с цепким, неприятным взглядом, наклонился ближе к Нику, обдав его запахом дрянного одеколона и несвежей одежды.

— Посмотри на свое тело, парень. Пока оно еще слушается тебя. Но это ненадолго. У нас есть умельцы, которые превращают здоровых людей в куски мяса, неспособные даже ложку держать. А ведь всё может быть иначе. Ты же умный. Нам не нужно, чтобы ты гнил здесь.

Он понизил голос до доверительного шепота:

— Подпиши согласие на сотрудничество. Просто пару имен, пару координат, кодов доступа к базам данных, навигационным картам. И всё это закончится прямо сейчас. Тебя переведут в чистый блок. Там мягкая постель, нормальная еда, квалифицированные врачи обработают твои раны. Мы даже позволим тебе связаться с твоей... как её... Элиной? Ты же это имя постоянно бормочешь, пытаясь заснуть? Представь, она увидит тебя живым и здоровым, обнимет твое целое тело, а не то окровавленное месиво, которое от тебя останется через пару недель.

— Свобода совсем близко, Страйк, — добавил первый, поигрывая дубинкой. — Одно слово — и ты снова в небе. А если нет... что ж, в соседнем секторе как раз освободилось место в «утилизаторе». Там не спрашивают имен, там просто избавляются от мусора. Выбирай: или ты наш информатор, а затем - лучший специалист с чистой биографией, или ты просто исчезаешь из истории. Навсегда.

Ник молчал, глядя в одну точку. Его веки снова начали опускаться, и тяжелый ботинок тюремщика с силой врезался в его голень.

— Не спать! Мы еще не договорили о твоем светлом будущем...

Ник медленно поднял голову. Каждое движение отзывалось вспышкой острой боли в позвоночнике, но он заставил себя сфокусировать взгляд на говорившем. Перед глазами плыли красные круги, а голос тюремщика казался далеким гулом, пробивающимся сквозь вату.

«Чистая биография... чистая постель...» — эхом отозвалось в сознании. Искушение было почти осязаемым, как глоток воды для умирающего в пустыне. На мгновение он представил, как боль прекращается, как он закрывает глаза и просыпается не на холодном полу, а в белой палате. И Элина... её образ манил его, обещая тишину и покой.

Но следом за этим пришла ледяная ясность. Он понимал: за эту «свободу» придется заплатить чужой кровью. Координаты базы, которые они так жаждут вырвать из него, — это не просто цифры на карте. Это жилые модули, где спят его механики. Это взлетная полоса, по которой идут его товарищи. Это общежития учебки, где находятся молодые курсанты. Если он заговорит, то небо над базой потемнеет от пороховых «грибов» взрывов, и сотни людей превратятся в пепел за то, что он захотел «нормального лечения».

Его пальцы, судорожно сжатые в кулаки, задрожали. Он вспомнил лица своих парней из эскадрильи. Они верили ему. Они называли его «Фениксом» не потому, что он был бессмертным, а потому, что он никогда не отступал.

Ник с трудом сглотнул вязкую, соленую от крови слюну. Его губы, сухие и потрескавшиеся, искривились в подобии усмешки, которая больше походила на оскал.

— Вы... — голос был хриплым, едва слышным, но твердым. — Вы предлагаете мне сделку? Хотите, чтобы я обменял свой сон на их могилы?

Он поднял глаза, и в их глубине, несмотря на изнеможение, вспыхнул тот самый холодный огонь презрения, который так бесил его мучителей.

— Вы плохо подготовились к допросу. Я пилот, офицер. Я – Первый, командир своего звена, и привык нести ответственность за своих людей до самого конца. И если мой конец должен наступить в этой дыре — пусть будет так. Но вы не получите ни единого кода.

Ник выпрямился, насколько позволяли кандалы за спиной, и посмотрел прямо в лицо тому, что был с дубинкой. Боль пронзила его от головы до самых кончиков пальцев, голова кружилась, а перед глазами снова поплыли мутные цветовые  пятна. Горло горело, и каждый хриплый звук отдавался резкой болью в груди, но он заставил себя держать взгляд.

— Можете продолжать. Я всё равно не сплю.

— Ты, ублюдок... — прошипел тот, что покрупнее, подавшись вперед и сжимая побелевшими костяшками пальцев дубинку. — Тебе сейчас же захочется спать, когда мы с тобой закончим!

Второй, цепкий и неприятный, дернул первого за рукав, отводя его в сторону.

— Погоди. Не здесь. Арго велел не мять товар раньше времени. Он хочет его «свеженьким» для своего шоу.

Они переглянулись. Злость уступила место холодному, расчетливому предвкушению. Тюремщик с дубинкой кивнул, его взгляд скользнул по Нику с новой, еще более зловещей оценкой. Он больше не видел в нем упрямца, которого можно сломать словесными угрозами и побоями. Теперь он видел лишь подготовленный к дальнейшей «работе» материал.

- Пошли, надо доложить. – И они вышли, заперев дверь на глухо лязгнувший засов.

***

Вскоре по коридору застучали чьи-то шаги. Дверь камеры распахнулась, и вошел крепкий мужчина в форме, за которым следовали двое охранников.

— Время пришло, Феникс, — его голос был безэмоциональным и сухим, как трение куска мела об доску. — Арго ждет.

Руки Ника освободили от цепей, но тут же сковали за спиной наручниками. Его подняли, почти волоком потащив из камеры. Каждый шаг отзывался острой болью, но он опирался на ноги, не желая давать им лишний повод для издевательств.

Его завели в небольшую комнату, воняющую хлоркой, которую заливал ослепительный свет белой лампы под высоким потолком, и швырнули на пол. Ник осмотрелся. Первое же, на что он обратил внимание, это на стоящий у стены столик на колесах  с аккуратно разложенными инструментами, которые совсем не были похожи на медицинские. Затем его взгляд скользнул по часам на стене и перешел на тяжелое стальное кресло с ремнями, крепко привинченное к полу в центре комнаты. Нехорошие предчувствия зашевелились в его груди.

Дверь скрипнула, и в комнату вошел человек в безупречно отглаженной черной форме офицера внешней разведки. Высокий, крупный, с мягкими чертами лица и дружелюбной улыбкой, с первого взгляда он не был похож на угрозу. Только его блеклые голубые глаза были полны циничного, профессионального интереса. Сразу стало ясно, что это - тот самый Арго, о котором говорили ранее тюремщики.

Офицер подошел к Нику, который пытался подняться с пола, и жестом приказал охранникам усадить его в кресло. Железной хваткой Арго взял Ника за подбородок, поворачивая его голову вправо и влево, изучая татуировку феникса на шее, подергал висящий на шее капитана армейский жетон. А затем его взгляд опустился на левую руку летчика.

— Какая работа... — почти с восхищением прошептал он, проводя пальцем по вытатуированному пламени на руке пилота.

— Вы, наверное, гордитесь этим «крылом», капитан Страйк?  Вы же ведь Ник Страйк, верно? Это ведь из-за него вас назвали «Черным Фениксом»? Наслышан, наслышан. Много же вы подбили наших летунов.

Ник сплюнул собравшуюся во рту кровь под ноги дознавателю.

— Летунов? Позорные мусорные вороны, которые обстреливают мирные города.

Арго тихо рассмеялся, и в этом смехе не было ничего человеческого.

— Хватит заниматься ерундой. Приступим к нашему разговору, капитан. Давайте пока начнем с малого. Например, расскажите мне о системе наведения ваших новых ракет... а я, в обмен на правду, возможно, дам вам немного отдохнуть в темной камере и даже распоряжусь принести матрац.

Феникс лишь с трудом ухмыльнулся и демонстративно сел поудобней на ледяном блестящем кресле.

Офицер махнул на него рукой охране. Им далее не понадобилось слов, они действовали по давно отработанной слаженной схеме. Они резко заломили его тело вперед, уткнув лицом в колени, ударили в спину дубинкой, чтоб не сопротивлялся. Затем сняли наручники и, снова резко подняв, ловко зафиксировали его тело и конечности в кресле ремнями.

Первый удар по лицу разбил ему губы. Затем последовали еще два. Ник уронил голову на грудь и застонал, кровь изо рта вытекла на его блестящий армейский жетон. Он тяжело дышал, пытаясь справится с ощущением дикой тошноты от резко возникшего головокружения. Ник приподнял голову, лишь ощутив, как к его босым ногам что-то прикрепляют.

Насколько мог, он подался вперед и увидел стоящий на полу небольшой прибор с циферблатом и кнопками, от которого шли провода, заканчивающиеся клеммами на его ступнях. Один из охранников прокрутил циферблат и нажал одну из кнопок. Электрический разряд прошил тело Феникса, заставив его выгнуться и затрястись, словно в танце святого Витта. Пытаясь сдержать рвущийся из горла дикий крик, он чуть не прокусил себе язык от этой зверской, разрывающей его на части боли. Когда прибор отключили, Ник обессилено обмяк, удерживаемый в сидячем положении только фиксирующими ремнями.

— Пока хватит для первого знакомства, — наблюдавший за его агонией офицер удовлетворенно ухмыльнулся и кивнул.

— Верните его в камеру. До завтра. Пусть немного отдохнет. Вскоре ему понадобятся свежие силы.

***

Не смотря на то, что его организм был измотан бессонными днями, Феникс не мог нормально заснуть. В абсолютной темноте камеры невозможно было понять, сколько времени прошло – секунд, минут, часов… Несколько дней подряд эти пытки повторялись. Сначала его душили, закрывая лицо мокрой тряпкой или осторожно, но метко били, стараясь не наносить тяжелых травм. Снова задавали вопросы, а затем снова и снова, небольшими порциями, пропускали через его тело ток до тех пор, пока он не терял сознание.


*Час волка*

Приходя в себя в камере, он не знал, сколько времени провел без сознания и когда за ним снова придут. После этих допросов он не мог найти себе подходящую позу, чтоб лежать или сидеть, и тем более попытаться заснуть, не ощущая постоянную, терзающую тело боль.

Но самым страшным была не эта боль, а ожидание следующей.

Каждый раз, когда сознание Ника начинало плавиться от усталости, дверь распахивалась. Его, полубессознательного, волокли по длинному гулкому коридору в комнату для допросов. И каждый раз первое, что он видел, когда с его головы срывали мешок — это круглые настенные часы в комнате допросов.

03:00. Это время, которое навсегда выжглось в его подсознании. Три часа ночи — час волка, время, когда человеческая воля слабее всего. Время, когда его начинали ломать.

— Координаты «Северного бастиона», капитан, — вкрадчиво произнес офицер разведки, пуская сигаретный дым в лицо Нику. — И коды доступа к частотам управления. Я же прекрасно знаю, что всем вашим пилотам  доступна эта информация. Это сэкономит нам время, а вам — остатки здоровья.

Ник сидел, крепко прижатый кожаными ремнями к металлическому креслу, не имея возможности даже шелохнуться. Его лицо превратилось в маску из запекшейся крови и синяков, волосы слиплись от пота и грязи, но в глазах застыло все то же презрение, которое дознавателю никак не удавалось выбить из этого упрямого пилота.

— Мой позывной — Феникс, — его голос был хриплым, надтреснутым, едва слышным, но в нем не было ни капли страха. — А фениксы не разговаривают со стервятниками.

Следователь кивнул помощнику. К телу Ника поднесли клеммы. Удар тока выгнул его тело дугой, заставляя мышцы снова сокращаться в безумном танце, едва не ломая сами кости. Каждая его жила, мышцы и нервы, казалось, наполнились жидким раскаленным свинцом. Но как только пытка прекратилась и Ник обмяк на ремнях, он медленно поднял голову.

На его губах заиграла злая, пугающая ухмылка. Казалось, от безумной боли Ник Страйк просто сошел с ума. Но он давал понять: они могут разорвать его плоть на куски, могут остановить его сердце, но они никогда не заставят его предать тех, кто остался там, за линией фронта.

Часы на стене равнодушно отсчитывали минуты его персонального ада. Три часа ночи. Время, когда Ник Страйк переставал быть человеком и ощущал себя горящей, рассыпающейся в пепел погибающей птицей феникс.

***

Когда Страйка в очередной раз притащили на допрос и сняли с головы мешок, он почувствовал, что сегодня что-то изменилось. Рядом с креслом не было привычного черного аппарата. Вместо него был пододвинут тот самый столик на колесах. Теперь там, на небольшом подносе, стояли несколько прозрачных флаконов с разноцветными этикетками. Рядом в эмалированной медицинской кюветке лежали шприцы.

Кроме уже знакомого дознавателя, которого все называли Арго, в комнате находился еще один человек. Мужчина средних лет в безупречно чистом белом халате поверх серого мундира сидел на массивном деревянном стуле, явно принесенном специально для него. Его лицо было бледным и совершенно безэмоциональным, словно вылепленным из воска. Он поднял глаза на Ника, и в них не было ни злобы, ни любопытства — лишь отстраненное равнодушие экспериментатора.

— Ну, что ж, Феникс, — произнес он тихим, ровным голосом, указывая на кресло. — Добро пожаловать. Думаю, мы найдем общий язык. Давайте первый раствор.

Когда Ника снова зафиксировали в кресле, «врач», как он определил его для себя, подошел к нему, держа в руках шприц. Капитан вздрогнул. Это был не просто укол. Он знал, что эти препараты делают. Они не убивают и не калечат мгновенно. Они медленно разрушают сознание, открывая все потаенные уголки души для тех, кто ищет там информацию. Это был второй круг ада, и он только начинался.

Его сердце забилось в бешеном ритме, а руки напряглись, пытаясь вырваться из крепкой хватки кожаных ремней. Ник понимал, что противостоять препаратам почти невозможно. Подкатила паника. Перед его глазами замельтешили кровавые точки, стены комнаты для допросов начали дрожать и плавиться. Он чувствовал, как реальность выскальзывает из пальцев, словно сухой песок. Следователь разведки, чьё лицо теперь казалось Страйку уродливой, вечно меняющейся маской, сел на освободившийся стул и приготовился к новому «зрелищу». Теперь на смену грубой силе пришла «наука».

— Вы удивительно упрямы, Страйк, — голос Арго звучал будто из глубокого колодца. — Но если вы не хотите отдавать нам координаты и коды от вашей базы добровольно, мы заставим ваши нервы кричать так громко, что разум сам распахнет все двери.

Ник почувствовал холодный резкий укол в шею, прямо рядом с татуировкой феникса.

Препарат подействовал мгновенно. Это не было похоже на обычную боль. Это было ощущение, будто в каждую вену залили кипящую ртуть, смешанную с битым стеклом. Тело Ника забилось в судорогах, которые он не мог контролировать; мышцы сокращались с такой силой, что кости едва не лопались, а ремни врезались в тело до крови.

А затем пришли галлюцинации.

Свет лампы превратился в палящее солнце над разрушенным и дымящимся домом его детства. Он снова видел эти руины, лежа под завалом, тянулся рукой к телам родителей под рухнувшей потолочной балкой, слышал крики брата и сестры из горящей комнаты, но теперь к ним примешивался голос следователя, который шептал коды доступа, требуя их подтверждения. Затем всплывал образ Элины, и сменялся окровавленными лицами погибших товарищей. Ник кричал, но не от страха, а от невыносимого давления внутри черепа — его нервная система горела, выстраивая барьеры, которые навсегда изменят его биохимию. Его мозг, пытаясь спастись от этого химического ада, учился игнорировать любые сигналы извне, одновременно сжигая рецепторы, отвечающие за покой и обезболивание.

Когда судороги стихали, наступала обманчивая пауза.

— Скажи нам частоты, Феникс... и всё прекратится. Мы дадим тебе сон. Мы дадим тебе тишину.

— Пошел... к черту... — выдохнул он, когда его зрачки наконец сфокусировались на мучителе.

В его взгляде была агония, но не покорность. Он заставлял себя концентрироваться на татуировке на своей руке. В моменты бреда ему казалось, что перья татуировки светятся, забирая всю боль в себя, превращая его в живой кусок стали, который невозможно раздавить.

— Подготовьте его и начём сначала, — коротко бросил Арго, кивнув человеку со шприцем.

Ему вкалывали нейтрализатор, обтирали лицо и тело холодной водой и давали глоток сладкой жидкости. На мгновение боль уходила, и в этой тишине Ник видел те самые часы. 03:15. Всего лишь 15 минут продолжалась агония, хотя для него за это время прошло несколько бесконечных дней.

***

Этот круг постоянно замыкался. Каждая такая ночь выжигала из Ника способность чувствовать облегчение от медицины. Его тело запоминало: лекарство — это ложь, облегчение — это подготовка к новому удару.

Дни слились в одно бесконечное марево боли и галлюцинаций. Каждый рассвет, который Ник научился определять по звукам смены караула в коридоре, не приносил облегчения, а лишь оттягивал очередной визит в залитую холодным светом комнату. Препараты искажали реальность, выворачивали наизнанку самые потаенные уголки сознания Ника. Он кричал, метался, его тело все больше покрывалось синяками и кровоподтеками от ремней, врезавшихся в кожу во время этих приступов, но ни одно слово, ни один код не срывался с его губ.

Человек в белом халате поверх кителя с каждым допросом становился всё более раздраженным, его восковое лицо иногда искажалось гримасой нескрываемого бешенства.

***

Очередной «час волка» начался, как обычно. Сегодня игла вошла в вену на шее почти безболезненно, но эффект был, как обычно, мгновенным. Ник почувствовал, как в крови разливается уже не жар, а жгучий, пульсирующий холод. Стены стерильной комнаты внезапно поплыли, геометрия углов исказилась, а едва уловимый звон ламп дневного света стал невыносимо громким — он буквально бил по барабанным перепонкам.

Этот препарат действовал изощренно: он срывал все ментальные барьеры, вытаскивая на поверхность самые сокровенные страхи и воспоминания. Сознание Ника превратилось в поле боя. Его мысли путались, он снова видел лица погибших товарищей, слышал смех Элины, чувствовал жар горящего двигателя своего истребителя.

— Координаты, Ник... Просто назови сектор, — голос следователя теперь звучал прямо внутри его головы, мягкий, обволакивающий, почти отеческий. — Позволь себе отдохнуть. Ты же хочешь, чтобы всё это прекратилось? Просто цифры. Всего несколько цифр...

Нику казалось, что его мозг разрывают на части раскаленными щипцами. Каждая клетка тела кричала о необходимости подчиниться, чтобы остановить этот хаос в голове и теле. Язык стал тяжелым, непослушным. Он чувствовал, как губы сами собой начинают шевелиться, готовые вытолкнуть первый код, первую цифру пароля.

«Нет!» — этот крик не прозвучал в комнате, но он громом отозвался внутри его черепа.

В эпицентре этого психотропного шторма он нащупал единственную опору — ту самую ответственность, о которой думал в камере. Он представил себя как живой щит, который он должен держать над эскадрильей, пока не погаснет последняя искра сознания. Он буквально запер каждое воспоминание о координатах в самую глубокую, темную камеру своего разума и «проглотил» ключ.

Следователь наклонился ближе, его блокнот был наготове. Из разбитого рта Ника вырвался лишь нечленораздельный хрип, перешедший в рваный, пугающий смех.

— Ни... че... го... не… пом… ню…— выдохнул он, прежде чем реальность окончательно рассыпалась на осколки и сознание потухло.

Лицо дознавателя дернулось от раздражения. Препарат должен был сделать его податливым, как воск, но Ник Страйк казался отлитым из вольфрама. Даже когда его разум тонул в кошмарах, его верность оставалась непоколебимой. Пилот  проходил этот круг ада, сохраняя тайну ценой собственной разрушающейся души.

Арго с досадой швырнул блокнот на пол.

— Уберите его, пусть придет в себя. Есть у меня одна идея… - Он недобро усмехнулся, выходя из комнаты допросов и в бешенстве захлопывая за собой дверь.

*Грёзы о тепле*

Когда его оттащили назад и дверь камеры захлопнулась, отсекая яркий свет коридора, Ник сполз по стене на ледяной бетон. Тело горело от последствий препаратов, мышцы мелко дрожали, а в ушах всё еще стоял гул собственного пульса. Но как только он закрыл глаза, пыточная комната начала растворяться.

Он намеренно уходил туда, где не было электрических разрядов и химической ртути в венах. Туда, где пахло не хлоркой и кровью, а дождем и её духами. В свои грёзы о прошлом и будущем.

— Элина… — беззвучно, одними губами произнес он.

В его лихорадочном полузабытьи серая камера наполнилась мягким золотистым светом их маленькой спальни. Он видел ЕЁ так ясно, будто мог коснуться. Длинные темные волосы девушки рассыпались по подушке шёлковым водопадом, а карие, полные тепла глаза смотрели на него с той бесконечной нежностью, от которой у него всегда щемило в груди.

Ник чувствовал призрачное, но такое реальное прикосновение её тонких пальцев. Она вела рукой по его груди, касаясь шрамов от осколков старой ракетной атаки, будто пытаясь залечить их своей любовью. Её кожа была мягкой, прохладной и пахла весной. В воспоминаниях он снова ощущал вкус её губ и слышал её тихий, сонный голос, шептавший его имя так, как никто другой.

В эти моменты интимной близости, когда их тела сливались, и мир за окном переставал существовать, Ник чувствовал себя по-настоящему живым.

Он вспоминал, как она ласкала его татуированную руку и прикасалась губами к ее коже, не смущаясь хищных перьев феникса, видя за ними лишь его самого. Для неё он не был офицером или «черным ангелом мести», несущим смерть — он был просто Ником.

Эти видения давали ему почти физическое успокоение. Боль в суставах утихала, когда он представлял, как зарывается лицом в её волосы. Элина была той самой тонкой нитью, за которую он цеплялся обеими руками, не давая сознанию сорваться в бездну безумия.

«Я вернусь», — повторял он про себя, словно молитву. — «Ради того, чтобы снова почувствовать твой запах. Чтобы твои руки коснулись моих…»

Сейчас, в тишине этого подвала, любовь его невесты была единственной анестезией, которую враги не могли у него отнять. Ник Страйк ненадолго засыпал, и на его избитом лице на мгновение разглаживались морщины боли.

***

На следующую ночь, когда Ника снова приволокли в кресло, ставшее частью его еженощной рутины, дознаватель встретил его не привычным равнодушным взглядом, а холодной, предвкушающей улыбкой. На подносе, возле блестящего стального шприца стоял новый флакон. Эту серебристую, нежно-салатного цвета жидкость, ни с чем невозможно было спутать.

«Сыворотка правды», — сразу же понял Ник, с трудом фокусируя взгляд на флаконе. О ней говорили на спецподготовке, когда в учебку приходили офицеры службы безопасности.

Арго медленно поднял флакон на уровень глаз, любуясь тем, как свет играет в прозрачных гранях стекла. Он перевел взгляд на Ника и едва заметно, почти ласково, улыбнулся.

— Знаешь, Страйк, я даже восхищаюсь твоим упрямством. Редкий экземпляр. Но даже самому прочному металлу нужна правильная кислота, чтобы он начал плавиться, — он сделал знак «врачу», и тот начал наполнять шприц. — Мы решили немного сменить тактику. Пора бы тебе отведать наш «волшебный эликсир».

Он наклонился к самому уху Ника, и его голос стал вкрадчивым, похожим на шелест змеи в сухой траве:

— Знаешь, в чем ирония? Тебе больше не придется бороться с собой. Эта сыворотка не ломает волю — она её просто отключает, как ненужный предохранитель. Она раскрывает людей нараспашку, вычищая из памяти всё лишнее, оставляя только голые, чистые факты. Через десять минут ты сам захочешь рассказать мне всё: от координат твоих баз до того, что тебе снилось в пять лет. Ты станешь для нас открытой книгой, Феникс. И поверь... читать её будет одно удовольствие.

Арго выпрямился и холодно кивнул «врачу»:

— Вводите. Посмотрим, насколько глубоко спрятана его правда.

***

Игла воткнулась в вену, и Ник замер, инстинктивно ожидая уже знакомого жгучего холода или дикого жара. Но в этот раз всё было иначе. Сначала не произошло ничего. Тишина. Лишь мерное тиканье часов на стене и тяжелое дыхание охранника над ухом.

А потом мир начал расслаиваться.

Это не было болью. Напротив, по телу разлилась пугающая, противоестественная легкость. Тело, которое ещё минуту назад горело от побоев и последствий судорог, вдруг перестало существовать. Ник почувствовал, как невидимая рука аккуратно и методично начинает развязывать узлы в его сознании. Те самые узлы, которые он затягивал годами, чтобы хранить верность и исполнять долг.

— Ну же, Ник... расслабься, — голос следователя теперь звучал не снаружи, а словно из центра его собственного мозга, мягкий и убедительный.

Внутри черепной коробки началось странное движение. Образы эскадрильи, карты секторов, лица друзей — всё это больше не было скрыто за броней воли. Память стала прозрачной, как вода в горном ручье. Ник с ужасом почувствовал, что больше не может ненавидеть этого человека в халате и Арго. Гнев испарялся, оставляя после себя пугающую пустоту и готовность... подчиниться.

Его мысли стали четкими и легкими. Он видел нужные цифры координат, они всплывали перед глазами яркими неоновыми знаками, и он понимал, что язык уже не кажется тяжелым. Наоборот, ему нестерпимо, мучительно захотелось произнести их вслух, просто чтобы разделить эту тяжесть с кем-то еще.

«Это не я... это не мои мысли...» — билась последняя, крошечная искра его настоящего «Я» где-то на самом дне сознания. Но эта искра стремительно угасала, накрываемая волной искусственного дружелюбия и открытости. Его ментальные барьеры, его гордость, его внутренний «феникс» — всё это рассыпалось в прах под действием химического предательства его подсознания.

Ник открыл рот. Глаза его не могли нормально сфокусироваться в одной точке, зрачки расширились, поглощая свет ламп.

— Сектор... семь... — едва слышно прошелестел он, и его собственное сердце предательски замерло от того, как легко правда начала вытекать из него.

Как только слова «Сектор семь...» сорвались с губ капитана, следователь подался вперед, затаив дыхание. Но то, что он принял за начало признания, было началом самой отчаянной битвы в жизни Ника Страйка.

Там, в глубине одурманенного мозга, Ник судорожно нащупал технику, которой их обучали сотрудники разведки на курсах выживания: «Метод ложных маяков». Когда препарат лишает тебя возможности молчать, ты не должен молчать — ты должен говорить, но заполнять эфир мусором.

Он заставил себя вспомнить не реальные карты, а полетные симуляторы, тысячи тренировочных вылетов с вымышленными координатами. Он начал выстраивать в голове ложную структуру, наслаивая один выдуманный сектор на другой.

— Сектор семь... — повторил он, и его голос зазвучал более уверенно, подчиняясь действию химии. — Квадрат сорок... двенадцать... Частота маяка «Зеро-Один»...

Следователь лихорадочно записывал. Он не знал, что Ник сейчас диктовал ему параметры старого тренировочного полигона, который был заброшен еще более десяти лет назад.

Внутри Ника кипело настоящее пекло. Каждая цифра давалась с боем, сознание тошнотворно пульсировало. Чтобы не выдать настоящую информацию, он применил «болевой якорь»: он незаметно для охранников изо всех сил прикусил внутреннюю сторону щеки, до самого мяса. Резкая, реальная боль от укуса прорезала химический туман, на секунду возвращая ему контроль. В эту секунду он «подменял» в памяти папку с секретными данными на папку с техническими характеристиками старых двигателей.

— Протокол заправки... — бормотал Ник, а по его подбородку потекла тонкая струйка крови. — Давление в баках... триста единиц... Код авторизации: семь-девять-ноль-ноль...

Он вываливал на них тонны бесполезной технической информации, перемешивая её с детскими воспоминаниями, стихами и случайными цифрами. Он превратил свой разум в абсолютный «белый шум». Сыворотка заставляла его быть открытым, и он был открыт — но он выплескивал на следователя океан лжи, в котором невозможно было найти ни единой крупицы правды.

Следователь хмурился, перечитывая записи. Что-то не сходилось. Данные выглядели логично, но они были... пустыми.

— Он бредит или издевается? — прорычал охранник.

— Нет, — процедил врач, вглядываясь в расширенные зрачки Ника. — Он говорит. Препарат работает. Просто его разум... он слишком замусорен. Увеличьте дозу!

Но Ник уже ушел в глубокую «защиту». Он закрыл глаза и представил, что он снова в кабине своего истребителя, уходящего в крутое пике. Весь мир превратился в цифры приборов, которые не имели никакого значения для врага. Он победил химию, превратив свою честность в бесконечный лабиринт из ложных следов.

***

Следователь в десятый раз перечитывал расшифровку последних показаний. На первый взгляд — стройные ряды цифр, технические термины, частоты. Но когда криптографы прогнали данные через базу, ответ пришел неумолимый: «Устаревшие протоколы. Тренировочный полигон №4, выведен из эксплуатации двенадцать лет назад».

Арго медленно скомкал лист бумаги. Его лицо, обычно маскообразное и спокойное, на мгновение исказилось отвращением. Он посмотрел на Ника, который сидел в кресле, все еще находясь в полубессознательном состоянии, с головой, бессильно опущенной на грудь.

— Он не бредил, — тихо, почти шепотом произнес дознаватель. — Он фильтровал. Под действием максимальной дозы «эликсира» он умудрился выстроить систему ложных целей. Он скормил нам мусор, имитируя чистосердечное признание.

Охранник недоуменно хмыкнул:

— Но это же невозможно. Мозг не может так работать под препаратом.

— Его мозг — может, — следователь резко встал, его стул со скрежетом отъехал назад. — Он не просто пилот. Он — машина, запрограммированная на верность. И если мы не можем взломать код его разума, мы уничтожим саму суть того, кем он является.

Он подошел к Нику и грубо схватил его за подбородок, заставляя поднять голову. Взгляд Феникса был затуманен, но в самой его глубине все еще таилась та самая злая насмешка.

— Ты так гордишься тем, что ты пилот, Страйк? — голос следователя стал ледяным. — Ты думаешь, что если спасешь своих друзей, то когда-нибудь снова вернешься в небо? Ты глубоко заблуждаешься. Твои руки — это твой инструмент, твоя жизнь. Посмотрим, как заговорит твоя преданность, когда от этого «инструмента» останутся только воспоминания.

Следователь выпрямился и, не оборачиваясь, бросил охранникам:

— В «процедурную». Но в этот раз без химии. Используйте инструменты и термическую обработку. Я хочу, чтобы он чувствовал каждый свой нерв. Хочу, чтобы он осознавал: с каждой секундой его молчания небо от него отдаляется навсегда. Начинайте с кистей.

Когда слова следователя достигли сознания Ника, туман «эликсира» мгновенно развеялся, сменившись ледяным, обжигающим сознание ужасом. Его рывком подняли из кресла. Он слышал приказ, и это знание ударило сильнее любого препарата. Руки. Его связь с машиной, его крылья. Это был последний, самый жестокий круг его персонального ада, где враг собирался убить в нем не только человека, но и саму мечту.

***

Его поволокли по коридору, и каждый удар сапог тюремщиков о бетонный пол отдавался в голове набатом: «Руки... Небо... Управление… Руки…».

Внутри него поднялся безмолвный крик. И это был не крик страха перед физической болью — он уже привык к ней, он научился её презирать. Это был вопль раненого зверя, у которого заживо отрывают крылья. В его памяти пронеслись сотни взлетов: холод металла кнопок, послушный рокот двигателя, дрожь рычага управления, отвечающего на малейшее движение его пальцев.

«Только не это... просто растопчите мою душу, вырвите моё сердце, заберите мое имя, но оставьте мне небо!» — кричало всё его существо. Но губы оставались плотно сжатыми, а в горле стоял горький болезненный ком, который он никак не мог проглотить.

Его притащили в новую комнату без окон, где-то на первом этаже здания, и бросили на холодный металлический стол. Грубые кожаные ремни стянули запястья, фиксируя их так плотно, что ладони начали неметь. Над ним вспыхнула мощная лампа, превращая всё вокруг в белое ничто, в котором существовали только он, его враги и тяжелый запах разогреваемого металла.

— Вы так дорожите своим «крылом», капитан? — голос Арго звучал почти буднично. — Что ж, посмотрим, как вы будете летать без перьев.

— Последний шанс, Страйк, — слова одного из охранников доносились откуда-то сверху, как приговор. — Посмотри на свои руки. Сейчас они еще целы. Через минуту ты даже не сможешь сжать их в кулак. Никогда.

Ник зажмурился. Перед глазами снова вспыхнул образ: его стальной «Феникс», разрезающий облака на закате. Он почувствовал ту самую свободу, которую дает только высота. И ради того, чтобы те, кто остался там, на базе, тоже могли увидеть этот закат, он должен был принести эту жертву.

— Начинайте, — коротко бросил Арго двум находившимся в «процедурной» мужчинам в черных резиновых фартуках и отошел куда-то в сторону.

Они начали с левой руки. Первое прикосновение паяльника, выжигающего с кожи татуированные языки пламени на тыльной стороне его ладони, Ник встретил глухим, отчаянным рычанием через сжатые зубы. Он не доставил им радости услышать его крик.

Но это было только начало.

Они резали его руки скальпелем, и сразу же прижигали раны паяльником, не давая ему истечь кровью. Методично перерезали сухожилия, не упуская ни одного.

Время в этой комнате перестало быть линейным. Оно превратилось в бесконечный цикл из ослепляющего света, запаха жженой плоти, его собственного крика и ледяного, молчаливого спокойствия палачей. Когда его сознание слегка просветлялось между вспышками боли, Ник смотрел, как исчезает под кровавыми ранами и ожогами его татуировка. Черные перья феникса на руке теперь были перемешаны с обугленными лоскутами кожи и плоти.

Каждый раз, когда боль становилась невыносимой, и он проваливался в спасительную тьму, ему вкалывали ударные дозы анестезии и антибиотиков, ставили капельницы и ненадолго оставляли в покое, давая время немного прийти в себя. Палачи не хотели его быстрой смерти — они хотели, чтобы он был в сознании, когда они начнут следующий раунд. Его заставляли смотреть, как уничтожают его мышцы, превращая руки в бесполезные, изуродованные куски плоти.

В один из таких дней Арго, наблюдавший за происходившим с нескрываемыми интересом и наслаждением, велел палачам:

- Ненадолго прервитесь.

Подошел к Нику и сказал ему вполголоса:

- Возможно, ты думал о том, что ваши потери в последнее время – не череда невезений, что нам кто-то помогает. Так вот, ты прав. Буквально вчера я узнал, кто из ваших на нас работает. Горан Манчини, механик.

Арго сделал паузу, чтобы Страйк осознал услышанное.

- Такой вот маленький прощальный подарок от меня лично. Случайно узнал, кого наши там завербовали. Здесь никто не знает, что я – в курсе. И меня не помилуют, если это «всплывет». Но я хочу, чтобы ты знал, что погиб не из-за нелепой случайности. Нелепая и глупая смерть – не для таких, как ты.   

- Вот так, значит… - прохрипел в ответ Ник. – Подарок… Ничего… Все вы свое получите.

Вскоре к инструментам добавилась хирургическая дрель. Даже через свой крик, Ник слышал визг, с которым сверло вонзалось в его кости. Он не мог понять, почему до сих пор был жив. Он мысленно просил их о смерти, потому что уже не мог сказать этого словами, его горло могло теперь только кричать и хрипеть.

Между пытками, в лихорадочном бреду, он пытался вызвать образ Элины, но боль была слишком громкой. Она заслоняла всё. Он лишь шептал её имя пересохшими, разбитыми губами, когда сверло в очередной раз входило в его истерзанную плоть, добираясь до кости.

После очередного «отдыха», когда раны Ника только-только начали подсыхать, палачи решили повысить градус боли.  Изогнутый, острый нож взрезал его кожу на левом бицепсе, добираясь до нерва, отвечающего за сгиб руки. На этот раз дикий, нечеловеческий вопль взвился под самый потолок комнаты, когда щипцы нащупали и потянули нерв наружу, пытаясь его оборвать. От болевого шока Страйка спасло лишь то, что дикая смесь препаратов, накопившихся в его организме, сработала странным образом, на короткое время заблокировав все физические ощущения и бросив его в глубокое беспамятство.

В ту последнюю ночь, когда на часах уже прошел «час волка» и Феникс пришел в себя после беспамятства, палачи перешли черту. После многочасового истязания, когда инструменты вскрыли предплечья до самых локтей, Ник перестал реагировать. Его тело, выжженное химией и болью, больше не содрогалось.

— Он в отключке? — грубо спросил один из тюремщиков, пиная ножку стола.

Ник не пошевелился. Его голова безжизненно была откинута назад, а белая прядь волос стала почти красной от брызг крови. Офицер, с интересом наблюдавший за процессом со стоящего под стеной стула, подошел и приложил пальцы к его шее, прямо поверх татуированного феникса. Пульс был уже едва ощутимым, нитевидным, словно затухающее эхо. Сердце делало один тяжелый толчок и замирало на долгие секунды.

— Сдох, — лениво констатировал дознаватель, вытирая руки полотенцем. — Черт, так ничего и не сказал. А столько возни было с этой птицей...

— Что с ним делать? — спросил один из палачей.

— Как обычно. В грузовик к остальному дохлому мусору и на городскую свалку. Не хватало еще место в лагерном морге занимать из-за этой падали.

Тюремщики расстегнули кожаные ремни, освобождая обмякшее тело и перетаскивая его на пол. Изуродованные руки Ника, лишенные жизни и силы, тяжело упали вдоль тела. Его вытащили за ноги из здания и, словно пустую оболочку, закинули в кузов грузовика поверх тел других замученных пленных.

Ник Страйк не слышал, как взревел мотор, не чувствовал холодных капель дождя, смывающих кровь с его лица. Для врагов капитан Ник Страйк перестал существовать в ту ночь, вывезенный на свалку, к гнилому мусору вместе с обломками чужих жизней, выброшенный, как сломанный механизм.

Но где-то глубоко внутри, под слоями боли и небытия, крошечная искра жизни, подпитываемая памятью о небе и тепле карих глаз темноволосой невесты, всё еще продолжала тлеть.

*Под алым небом*

Дождь, шелестящий с неба весь день, внезапно стих, оставив после себя лишь тяжелый запах мокрого железа и свежести. Тяжелый грузовик с эмблемой оккупационных войск затормозил у самых ворот городской свалки. Тюремщики, хоть и торопились закончить смену, но не смогли отказать себе в небольшом развлечении. Они не стали сразу везти груз к общим трупным ямам. С хохотом и грубыми шутками они вытащили из кузова тело Ника.

— Гляди, как разложили, — ухмыльнулся один, сбросив истерзанного Ника на еще влажную после дождя землю. — Настоящий Феникс. Пусть теперь попробует взлететь.

Они издевательски раскинули его руки в стороны, имитируя размах крыльев, и оставили лежать рядом с въездом, среди ржавых остовов машин и битого камня. Для них он был лишь кормом для жирных свалочных птиц, которые уже начали кружить в вышине.

От сильного ветра, где-то там, в вышине неба, оставшиеся тучи разошлись, выпуская на волю солнце. Вечер разгорелся небывалым, яростным закатом. Небо над оккупированным городом окрасилось в невероятно яркие, багровые и золотые тона.

Страйк пришел в себя от резкого света, ударившего в глаза. Сознание возвращалось короткими, болезненными вспышками. Он не чувствовал своих рук — на их месте была лишь глухая, пульсирующая болью пустота. Но когда он приоткрыл веки, он увидел его.

Небо. Его родное, бескрайнее небо, залитое кровью заходящего солнца.

«Красиво...» — пронеслось в угасающем мозгу. Ник хотел, чтобы это алое зарево стало последним, что он увидит, прежде чем для него наступит вечная ночь. Он не чувствовал страха перед смертью, только странную, горькую радость от того, что он больше не в душном подвале, а под открытым куполом неба, за которое он сражался. Он закрыл глаза, готовый окончательно раствориться в этом свете.

— Боже мой... — тихий, дрожащий голос раздался совсем рядом.

Старый доктор Ллойд как раз возвращался из лачуги смотрителя свалки. Он только что передал лекарства его больной дочке и теперь спешил домой до наступления комендантского часа. Доктор наткнулся на Ника случайно. Сначала он хотел пройти мимо, приняв его за мертвое тело очередной жертвы оккупантов, коих здесь, на территории свалки, валялись сотни, но что-то заставило его остановиться.

Ллойд с трудом опустился на колени перед телом. Его старые, но все еще гибкие пальцы врача, осторожно коснулись шеи Ника, прямо под черной татуировкой.

— Живой... Ты еще живой, сынок, — прошептал он, ощутив едва заметные толчки пульса и заметив, как дрогнули ресницы пилота.

Осмотрев изуродованные, превращенные в кровавое месиво руки Страйка, врач похолодел. Он видел многое за годы оккупации, но такая методичная, нечеловеческая жестокость заставила его сердце сжаться от ярости. Для Ллойда этот человек не был просто «очередным пленным». В этой избитой, израненной фигуре с белой прядью в волосах он видел защитника, того, кто нес надежду их измученной земле.

— Тише, тише, — доктор Ллойд прижал ладонь к груди Ника, чувствуя, как тихо и прерывисто бьется его сердце. — Я не отдам тебя им. Не в этот раз.

Доктор огляделся. Горизонт догорал, и в сумерках уже начали зажигаться огни вражеских патрулей. Ему предстояло совершить невозможное: вывезти умирающего летчика со свалки и спрятать его там, где оккупанты никогда не догадаются искать — в самом сердце города, прямо под их носом.

Ник снова провалился в забытье, но теперь ему не снились пытки. Ему казалось, что кто-то теплый и надежный подхватил его под обломки крыльев, унося прочь от железных часов, застывших на трех часах ночи.

***

Старый дребезжащий фургон смотрителя свалки подпрыгивал на ухабах, пробираясь сквозь лабиринт трущоб. Ник, завернутый в грязную мешковину, лежал на дне кузова, балансируя на грани между жизнью и вечным покоем. Каждый толчок отзывался глухим стоном, который тонул в реве старого двигателя.

— Почти на месте, — шептал Ллойд, сжимая холодную, липкую от крови ладонь пилота. — Держись, парень. Не зря же ты «феникс».

Их убежище располагалось в глубоком подвале полуразрушенного доходного дома. За тяжелой обитой железом дверью скрывался островок чистоты в океане городского хаоса. Здесь Ллойд — когда-то блестящий профессор медицины, чьи статьи цитировали в мировых журналах — организовал свою подпольную операционную. Здесь он лечил тех, кто противостоял режиму и скрывался от оккупантов.

Под ярким светом бестеневых ламп, которые Ллойд собрал из обломков старых прожекторов, Ник выглядел еще страшнее. Доктор осторожно разрезал остатки черного комбинезона. Когда он снял с шеи раненого двойной армейский жетон и увидел гравировку: «КАПИТАН НИК СТРАЙК», его брови дрогнули.

— Ник Страйк... — выдохнул Ллойд. — Тот самый «Черный Феникс».

Взгляд профессора упал на руки Ника. То, что он увидел, заставило бы любого другого хирурга немедленно ампутировать конечности, чтобы остановить гангрену и сепсис. Палачи поработали «профессионально»: они не просто ломали кости, они целенаправленно разрушали структуру, делающую человека творцом и пилотом.

Доктор Ллойд надел перчатки. Его пальцы, несмотря на возраст и перенесенные тяготы, сохранили невероятную чуткость. Он внимательно изучал каждый разорванный нерв, каждое поврежденное сухожилие под мощной линзой.

— Они думали, что уничтожили тебя, капитан, — негромко произнес профессор, готовя инструменты. — Они думали, что небо для тебя закрыто навсегда.

Врач-ассистент, помогавший Ллойду, покачал головой:

— Профессор, посмотрите на это месиво. Здесь не за что зацепиться. Нужно резать обе руки выше локтей, иначе мы потеряем его к утру. Инфекция уже в крови.

Старый врач выпрямился, и в его глазах вспыхнул тот самый огонь, который когда-то заставлял студентов трепетать на лекциях. Это был не просто старик из трущоб — это был великий хирург, вступающий в свой главный бой.

— Мы не будем резать, — твердо ответил Ллойд. — По крайней мере, не сегодня. Этот юноша выдержал то, что сломало бы десятерых. Если он не сдался палачам, я не сдамся смерти. Мы попробуем собрать эти крылья заново. По крупицам. По миллиметрам.

Он знал, что шансов почти нет. Он знал, что в условиях подполья, без современных препаратов и оборудования, это граничит с безумием. Но, глядя на вытатуированного феникса на шее Ника, профессор Ллойд чувствовал: если он спасет эти руки, он спасет частицу свободы для всех них.

— Скальпель, — твердо произнес профессор.

Началась многочасовая битва. Пока за стенами подвала патрули оккупантов рыскали совсем рядом с убежищем в поисках подпольщиков и нарушителей комендантского часа, в тишине тайной операционной старый хирург творил невозможное, пытаясь соединить разорванные нити жизни пилота.

***

Операционная была залита резким светом. Ллойд уже ввел Нику максимальную дозу наркоза, готовясь к первой, самой грязной части работы — очистке ран от обломков раздробленных костей, грязи и запекшейся крови. Но стоило первому инструменту коснуться раны, как тело на столе выгнулось дугой.

Ник распахнул глаза. В них не было узнавания, только первобытная агония. Его нервная система, обожженная химией в плену, выстроила глухую стену: анестезия просто не доходила до рецепторов. Для его организма любое лекарство теперь было лишь предвестником новой боли.

— Он пришел в себя! Профессор, он всё чувствует! — ассистент в ужасе отпрянул, когда Ник попытался рвануться в сторону, едва не сбросив лотки с инструментами.

— Вяжи его! Быстро! — скомандовал Ллойд. Его голос, обычно мягкий, зазвучал металлом. — Если он дернется во время чистки и я задену нерв, он точно останется инвалидом навсегда.

Ника привязали к операционному столу широкими полотняными лентами. Грудь, бедра, уцелевшие части предплечий — он снова был распят, как в подвале допросов. Но когда он, хрипя от боли, сфокусировал взгляд, он увидел не холодную маску палача, а покрытое морщинами лицо старика.

Ллойд работал искусно. Его инструменты были кустарными, выточенными из высококачественной стали и простерилизованными в самодельном автоклаве, но в его руках они превращались в кисти творца. Он вычищал каждую полость, убирал осколки костей, омывая раны растворами.

Стонущий Ник, до судорог в челюсти стискивая зубами всунутое ему в рот небольшое полотенце, смотрел на Ллойда сквозь пелену слез и пота. Тело кричало от боли, но внутри наступила странная тишина. Он видел сострадание в глазах врача. Он чувствовал, что эти руки, в отличие от тех, что касались его еще совсем недавно, пытаются его собрать, а не уничтожить. Это присутствие рядом человека, который видел в нем героя, а не «объект», стало для Феникса единственным доступным обезболивающим.

***

Операция длилась семь часов. После неё Ник впал в глубокое, тяжелое беспамятство. Проведя быстрый лабораторный анализ с помощью доступных химикатов, старый профессор понял причину иммунитета раненного к наркозу: кровь пилота была отравлена коктейлем из психотропов оккупантов. Началась долгая детоксикация и путь к восстановлению.

Профессор устроил Ника в самой сухой части подвала, на железной кровати с чистыми простынями. Все следующие дни Ллойд почти не спал. Он ухаживал за Ником так, как ухаживал бы за собственным сыном, которого у него отняла война.

Каждый раз, спускаясь по крутой лестнице в подвал, Ллойд замирал на верхней ступеньке. Сердце старика каждый раз пропускало удар — он боялся не услышать внизу этого тяжелого, прерывистого хрипа, который заменял Нику дыхание.

Он регулярно менял повязки на руках, которые теперь напоминали коконы из белых бинтов, пропитывающихся сукровицей. Он ставил самодельные капельницы, пытаясь промыть почки и печень раненого от ядов. Он сидел рядом часами, смачивая губы Ника водой и тихо рассказывая ему новости о том, что авиация их страны всё еще сражается, что небо не забыло своего Феникса.

— Дыши, мальчик, — шептал профессор, поправляя одеяло на широких плечах пилота. — Только дыши, пожалуйста. Твоя война еще не окончена.

Белая прядь Ника на фоне бледного, почти воскового лица казалась отпечатком, оставленным самой смертью. В этом подвале, среди запаха трав и антисептиков, Ник Страйк медленно возвращался из небытия, ведомый лишь упорством старого врача, который отказался признать поражение.

***

Подвал был наполнен тяжелым, застоявшимся воздухом, в котором перемешались запахи спирта, старых книг и горьких трав. Ллойд медленно спускался по лестнице, придерживаясь за шаткие перила. Его сердце, как и каждое утро, сжималось от страха: он боялся увидеть, что грудь человека на кровати больше не вздымается.

Но в этот раз тишину подвала разорвал звук, от которого у профессора подкосились ноги.

Это был хриплый, надтреснутый вскрик, переходящий в стон. Ник, чье сознание наконец пробилось сквозь пелену жара, инстинктивно попытался шевельнуться, чтоб подняться, сбросить с себя невидимые путы плена. Боль, резкая и живая, пронзила его тело, заставляя закричать.

Для Ллойда этот болезненный звук стал самой прекрасной симфонией в мире. Он кинул сумку и бросился к кровати. Старый врач плакал, не скрывая слез. Для него этот крик значил то же самое, что первый крик новорожденного для матери. Ник Страйк вернулся. Он был здесь. Он боролся.

— Тише, мальчик мой, тише... — Ллойд прижал ладонь к его лбу. — Ты дома. Ты среди своих.

Ник распахнул глаза. В них на мгновение вспыхнуло узнавание — он увидел то самое лицо из операционной, лицо человека, который не причинял намеренной боли, но пытался ее облегчить. Его зрачки судорожно расширились, он попытался что-то сказать, но организм, истощенный борьбой, не выдержал нагрузки. Издав слабый вздох, пилот снова обмяк на подушках, проваливаясь в глубокий, но уже целительный сон.

Ллойд долго сидел рядом, слушая его дыхание. Оно стало ровнее. Смерть отступила, признав поражение перед упорством двух людей.

Однако, меняя повязки на руках Ника, профессор тяжело вздохнул. Инфекция была побеждена, раны начали затягиваться, превращаясь в страшные багровые рубцы, но пальцы оставались неподвижными. В условиях подвала, без микрохирургического оборудования и нейростимуляторов, он сделал всё, что мог — он сохранил Нику саму жизнь и плечевые суставы. Но восстановить тончайшую механику живых рук было выше его сил.

— Я вытащил тебя из могилы, Ник, — прошептал Ллойд, ласково гладя морщинистой рукой волосы пилота. — Но вернуть тебе небо я не смогу. Это должны сделать другие.

В ту же ночь профессор связался с партизанским связным. Решение было принято: Ника нужно переправить через линию фронта. Ллойд верил, что там, в современных госпиталях мегаполиса, где наука шагнула далеко вперед, врачи смогут сотворить чудо. Он надеялся, что технологии будущего исправят то, что разрушило варварство прошлого.

***

Глухой рокот мотора старого фургона, обшитого изнутри листами фанеры, казался в тишине комендантского часа оглушительным. Трое угрюмых мужчин, чьи лица скрывали тени капюшонов, быстро и слаженно переложили Ника с кровати на носилки.

Ник был в глубоком беспамятстве. Его лицо, осунувшееся и бледное, казалось восковым в свете тусклого фонаря. Белая прядь волос разметалась по лбу.

— Профессор, мы готовы, — негромко сказал один из подпольщиков, кивнув Ллойду. — Дорога до линии разграничения будет тяжелой. Патрули сегодня особенно свирепствуют.

Ллойд, поправляя на плече ремень старого кожаного саквояжа с инструментами и остатками лекарств, решительно запрыгнул в кузов рядом с Ником.

— Я еду с вами. Если у него начнется кровотечение или упадет давление в пути, вы довезете труп. Я должен быть рядом, пока мы не передадим его своим. Потом я вернусь с вами. Мое место здесь, в трущобах.

На случай встречи с особо придирчивым патрулем, они заранее придумали «легенду», что старик вывозит на лечение своего сына, попавшего в ДТП. Договорившись, что каждый будет делать в случае непредвиденных ситуаций, Ллойд и подпольщики заняли свои места.

Машина тронулась. Внутри фургона было тесно и пахло сыростью. Доктор сидел на полу, прижимая пальцы к шее Ника, отсчитывая каждый слабый удар сердца.

На окраине города их ждало первое испытание. Луч прожектора ударил в лобовое стекло, заставив водителя затормозить.

— Патруль, — прошептал ассистент спереди.

В кузове воцарилась ледяная тишина. Ник вдруг зашевелился в бреду, его дыхание стало неровным. Доктор мгновенно прижал ладонь к его губам, другой рукой крепко удерживая забинтованное плечо, чтобы пилот не вскрикнул от боли и не выдал их. Снаружи послышалась резкая речь, стук кованых сапог по асфальту. Солдаты проверяли документы, обходя машину кругом. Сердце доктора Ллойда колотилось так, что, казалось, его было слышно снаружи.

Секунды растянулись в вечность, пока патрульные придирчиво изучали предъявленный им пропуск на ночной выезд. Наконец, послышался хлопок по борту машины и короткое: «Проезжай!».

Фургон медленно тронулся, набирая скорость. Доктор облегченно выдохнул, чувствуя, как пот катится по спине. Они прорвались.

***

Блокпосты оккупантов и серая полоса нейтральной зоны остались далеко позади. Когда фургон наконец остановился у блокпоста Централии, рассвет только начинал золотить верхушки далеких небоскребов мегаполиса на горизонте.

Двери фургона распахнулись, и внутрь ворвался свежий, чистый воздух свободы. Навстречу подпольщикам уже бежали военные медики в камуфляжной форме.

— Живой? — коротко спросил офицер медицинской службы, запрыгивая в кузов.

— Живой, — устало ответил Ллойд, отстраняясь и пропуская молодых коллег к Нику. — Это капитан Страйк. Тот самый «Черный Феникс». Берегите его... он прошел через ад.

Профессор протянул им армейский жетон Феникса.

—  Возьмите. Верните ему, когда он придет в себя.

Стоя в стороне, Ллойд наблюдал, как Ника, обвешанного датчиками и капельницами, быстро перекладывают в современный реанимобиль. Он видел, как военные врачи в ужасе переглядываются, замечая состояние его рук в тех местах, где уже были сняты бинты. Но врач  все же хотел верить, что в их распоряжении была вся сила и мощь современной медицины.

После долгого пути домой Ник так и не пришел в себя. Но его тело, лишенное последних сил, теперь полностью принадлежало тем, кто обещал вернуть его к жизни.

— Мы берем его на борт, профессор, — крикнул один из медиков. — Его уже ждут в центральном военном госпитале. Лучшие хирурги страны на связи. Спасибо вам. Вы совершили чудо.

Ллойд лишь кивнул, провожая взглядом уезжающую машину с синими маячками. Он знал, что его миссия окончена. Он сделал все, чтоб вернуть Феникса небу, и теперь только от неба и его милости будет зависеть его дальнейшая жизнь.

— Лети, Ник, Черный Феникс, — прошептал старик, отворачиваясь к фургону подпольщиков. — Возвращайся домой.