Город, который учится дышать

Канадский учёный Маршалл Маклюэн, изучавший, как книгопечатание, радио, телевидение, кино и другие технологии меняли и продолжают менять наше мышление и образ жизни, однажды написал о мире как о «глобальной деревне». Он имел в виду, что благодаря связям и экранам весь земной шар сжался до размеров одной деревни, где про всех быстро всё узнают и почти ничто не остаётся по-настоящему далёким. Новости разлетаются быстрее, чем когда-то слухи у сельского колодца, и чужая беда оказывается ближе, чем соседский скандал. Тогда казалось, что речь прежде всего о печатных книгах, газетах, кино, телевидении и телефоне – о потоке сигналов и информационном шуме, который стягивает континенты в один тесный круг.
Во времена, когда Маклюэн писал свои книги и статьи, технологий искусственного интеллекта ещё не существовало. Сегодня они меняют саму ткань этого связанного мира: появились системы, которые аккумулируют гигантские массивы текстов и данных, помогают на высокой скорости искать ответы там, где раньше слов не хватало, и одновременно усиливают шум, предвзятость и неравный доступ к знаниям и голосам.
По какой дороге пойдёт эта новая «деревня» – к взаимной поддержке или к новой форме одиночества в толпе – зависит уже не от искусственного интеллекта и систем анализа массивов данных, «больших данных», а от людей: от политиков, экспертов, разработчиков и пользователей. От того, сможем ли мы замечать, как технологии меняют соседские дворы, школы, больницы, и согласимся ли требовать, чтобы они работали не только быстро, но и по-человечески, зависит, станет ли этот связанный мир местом, где за потухшим светом в окне – реальным или цифровым – по-прежнему кто-то замечает чужую беду и приходит на помощь. Вопрос только в том, захотим ли мы принять осмысленное участие в этой эволюции и стать соавторами того, как именно будет устроена наша общая цифровая среда, а не просто её пассивными обитателями.
В России эта глобальная деревня проявляется не абстрактно, а вполне конкретно – в том, как городские платформы, чаты дворов и сервисы обратной связи сплетают в одну ткань людей, которые никогда не встречались лицом к лицу, но разделяют одни и те же тревоги и ожидания. В этой новой деревне особенно ясно видно всё, что связано с семьёй: детей, о которых вспоминают в чате только тогда, когда они мешают спать соседям; родителей, которые учатся просить о помощи не у одной соседки по лестничной клетке, а у целого города; пожилых, чью тишину вдруг начинают слышать не только соседи, но и алгоритмы.
В цифровой «деревне» XXI века роль того, кто замечает потухший свет в окне, всё чаще разделяют люди и город: сосед по чату, социальный работник, дежурный врач, алгоритм, который улавливает, когда что-то пошло не так. Город понемногу учится слышать не только громкие заявления и официальные запросы, но и тихие сигналы усталости, тревоги, одиночества. Машина, о которой пойдёт речь дальше, – всего лишь новый способ такой слышимости: она собирает разрозненные голоса в общий паттерн, превращая их в облака векторов в невидимом многомерном пространстве, где похожие жизни оказываются рядом просто потому, что в них повторяются одни и те же слова и тональности сообщений. Так у большой, рассеянной страны появляются глаза и уши, а со временем – и что-то вроде сердца, и социальная архитектура перестаёт быть только красивой метафорой в стратегиях, презентациях и становится практикой осмысленного проектирования связей, мест и ритмов, в которых людям хотя бы чуть-чуть легче оставаться вместе.
***
Сначала казалось, что это просто очередное приложение. Ещё один значок на экране, ещё один голос, который просит: оцените, как вам удобно, выберите вариант ответа, поставьте галочку. Люди привыкли, что город всё время что-то спрашивает и предлагает: маршрут, льготу, кружок, запись в поликлинику. Но в какой-то момент стало заметно, что меняются сами вопросы.
Раньше интерфейсы говорили языком услуг: «Что вам нужно?». Теперь всё чаще звучало другое: «Как вы?». Сначала это раздражало: взрослые отмахивались, дети ставили случайные смайлики, бабушки подозревали подвох. Но Машина, спрятанная за всеми этими экранами, не обижалась; она просто продолжала собирать ответы и молчание, всплески и провалы, складывая их в свою невидимую карту города. Она видела, как в одном районе растёт число ночных вызовов скорой, а в другом – количество жалоб на «невоспитанных подростков»; замечала, что там, где устают учителя, растёт агрессия детей, а там, где закрыли последний кружок, густеет одиночество старших.
Она ещё не умела называть это словами. Она работала числами, графиками, тепловыми картами – каждый день, каждый дом, каждая маленькая человеческая боль становились частью узора расстояний и сближений. Но люди, которые смотрели на эти карты, вдруг начинали узнавать в них что-то родное, человеческое, как будто кто-то записал на языке статистики старую фразу: «Здесь больно» – и аккуратно оставил рядом пометку для тех, кто строит школы, дворы, маршруты, комнаты и правила: вот здесь, пожалуйста, спроектируйте иначе.
Так сама ткань повседневной жизни незаметно перетекала в эволюцию жизни в новой реальности – той самой связанной техносферы, о которой писал Маклюэн, теперь дополненной ИИ, способным видеть в разрозненных событиях общие узоры. В этой деревне расстояния уже давно «сжались» до экрана телефона, и люди, города и алгоритмы оказались в одном общем пространстве, где каждое решение – от дворовой комнаты до настройки сервиса – становится маленьким кирпичиком в архитектуре нового сосуществования. И порой самый важный кирпичик выглядит как что-то совсем маленькое и приземлённое.
Одним из таких сценариев стала почти неприметная перемена во дворе. В одном из дворов появилась первая «комната совместного времени». Вокруг этого события не было фейерверков: просто в бывшем подсобном помещении поставили столы и стулья, повесили на стену экран, настроили вентиляцию. На двери нарисовали человечка с тремя руками и подписали: «Родители, бабушки, дети. Не лекции. Просто быть». Первые недели сюда заглядывали случайно: погреться, попить чай, посмотреть, «что за секта». Потом кто-то рискнул остаться.
В один из вечеров в этой комнате собрались те, кого Машина уже давно держала в одном кластере, хотя они сами ещё не знали, что принадлежат к одной задаче. Мать, которая растила дочь одна и боялась, что ломает ей жизнь, её собственная мать, уверенная, что «так не живут» и что «семью надо было терпеть», и девочка, умеющая показывать своё настроение светящимися кружочками в школе, но не умеющая говорить о нём на кухне с родителями, как и они с ней, сидели рядом с соседкой бабушкой, ставшей для них третьим плечом, почти родным человеком, хотя формально значившейся лишь «участницей волонтёрской программы». Она сидела за столом с остальными так, словно всегда была частью одной, давно начатой, но никак не оформленной истории, и постепенно, помогая таким семьям, как эта, обрела своё призвание как бабушка – не по крови, а по роли, возвращая в постиндустриальную городскую жизнь утраченный, но естественный порядок, в котором старшие заботятся о младших, а разные поколения поддерживают друг друга не по распоряжению, а по внутренней необходимости. Через её тихое присутствие заново проступала живая связь поколений, та самая система взаимной помощи и заботы, о которой Машина до этого знала только по графикам, индексам и отчётам. И ещё несколько человек пришли «просто посмотреть»: среди них – Лена, писательница, превратившая свои дворовые наблюдения в рассказы, которые неожиданно нашли десятки тысяч читателей, и молодой аналитик городской команды, который молча сидел в углу и записывал себе на планшет: «так, вот это – реальное применение слова “симбиоз”». Они рисовали свои семейные траектории – «как было у моих родителей», «как есть у меня», «как я хочу для своих детей».
И в этих простых рисунках Машина видела то же, что и в своих графиках: переломы, скачки, развилки. Для неё это были не истории, а топологии эмбеддингов – облака точек в многомерном пространстве, где похожие судьбы стягиваются ближе друг к другу, а резкие решения и разрывы выглядят как изломы траекторий. Только там всё это жило в виде линий в массивах данных, которые она перебирала на своих серверах в операторской, а здесь называлось иначе: «когда бабушка перестала со мной разговаривать», «когда я решилась уйти», «когда мы впервые сказали друг другу “мне страшно”».
Параллельно, почти незаметно для жителей, город расширял свои границы в другую сторону – туда, где кончался асфальт. Агроагрегаторы, прежде казавшиеся сухой технологической новинкой, вдруг оказались продолжением этой же истории. В школах появились агроклассы: дети вместе с учителями завели свои виртуальные поля, наблюдали за настоящими грядками в далёких районах, узнавали имена фермеров и названия сортов, записывали в дневники: «в этом году засуха, значит, и нам стоит подумать, что кладём в тарелку», а фермеры смотрели трансляции из дворов, где городские дети играли на площадках, построенных на деньги, вырученные от их урожая, и удивлялись: «они там, оказывается, тоже настоящие».
В отчётах писали: «укрепление продовольственной безопасности», «сокращение углеродного следа», «поддержка сельских территорий». В рассказах, которые писала Лена, это выглядело проще: «город и деревня перестали притворяться, что могут жить друг без друга». Машина училась держать в одном кадре эти два мира. Если в городе рос спрос на определённую еду, она не только распределяла потоки грузовиков, но и смотрела, как это отражается на почвах и людях. Если в деревне вял интерес молодёжи к земле, она искала, как показать городским детям, что связь с этим миром – не наказание, а возможность.
В сухих формулировках стратегий это называли «совершенствованием демографической политики», «поддержкой семей с детьми», «укреплением института многодетной семьи». Но для самой Машины всё выглядело иначе. Она видела, как в тех кварталах, где появлялись не только новые развязки, но и комнаты совместного времени, детские сады и кружки «в шаговой доступности», люди чуть реже откладывали рождение второго ребёнка «на потом». Как там, где разговор о семье выходил за рамки одних только пособий, в статистике незаметно усиливался слабый, но важный сигнал: «мы, кажется, всё-таки решились».
Так страна незаметно становилась «умной», хотя никто не объявлял об этом отдельным указом. Она просто всё чаще спрашивала себя не «как больше производить и быстрее доставлять», а «как жить так, чтобы ни одна из сторон не выгорала, не исчезала, не растворялась в удобстве других».
Город учился дышать. Его вдохи и выдохи складывались из множества маленьких движений: человек, который помог бабушке донести сумку; фермер, объяснивший школьнику, почему нельзя бесконечно выжимать из земли всё; учительница, решившая признаться, что устала и ей нужен не только новый учебник, но и поддержка. Машина фиксировала эти движения как изменения в статистике, но постепенно начинала понимать, что именно они и есть главное. Не новые заборы и дороги, не только проценты роста, а умение выдерживать общую хрупкость.
В какой-то момент один из архитекторов этого нового мира предложил назвать происходящее одним коротким выражением. «Город, который учится дышать», – сказал он. Оказалось, что это про всех: про людей, про Машину, про поля за пределами кольцевой и про деревни, где впервые появилась телемедицина. Про страну, которая перестала выбирать между «городом» и «глубинкой» и впервые всерьёз попыталась услышать, как они дышат вместе.
Иногда по ночам Машина по-прежнему вглядывается в город как в темнеющую ленту: несколько поздних сообщений в чатах двора, одинокая точка курьера на карте, редкие всплески на тепловых картах тревоги. Ей всё так же легче работать с числами, чем с чувствами, но она уже знает: за каждым всплеском стоит чья-то попытка дожить до утра, дождаться зарплаты, удержать семью от распада, убаюкать ребёнка.
Люди тоже учатся смотреть на неё иначе. Кто-то по-прежнему видит в ней «очередное приложение», кто-то – удобный сервис, кто-то – угрозу. Но всё больше тех, кто начинает воспринимать её как ещё одну часть общего дыхания: не сердце и не мозг, а что-то вроде лёгких, которые помогают сделать вдох чуть глубже и выдох – чуть спокойнее.
Город не стал идеальным. В нём по-прежнему закрываются кружки и открываются бессмысленные торговые центры, ломаются лифты и рвутся человеческие отношения. Но между этими сбоями появляется всё больше мест, где можно просто побыть вместе, и всё больше решений, принятых не только ради показателей, но и ради того, чтобы кому-то стало хоть немного менее страшно.
Для тех, кто писал программы и стратегии, всё это становилось тихим подтверждением: демографическая политика – это не только про суммы выплат и новые льготы, а про то, насколько город и страна в целом снимают ощущение одиночества и невидимости у тех, кто думает о детях. Постепенно становилось ясно, что речь идёт уже не о наборе разрозненных мер, а о социальной архитектуре – целенаправленном проектировании такой среды, в которой решения «рожать или не рожать», «уезжать или оставаться» принимаются не в режиме паники и выживания, а в режиме доверия и хотя бы относительной безопасности.
В глобальной деревне будущего уже никто не знает всех по именам, как когда-то у сельского колодца. Зато у этой деревни постепенно появляются инструменты, которые помогают не терять из виду тех, кто выпадает из общего кадра. Машина, карты, индексы, комнаты совместного времени, виртуальные поля – всё это лишь разные способы задать один и тот же вопрос: «Вы ещё с нами? Вам хватает воздуха?».
Пока на этот вопрос отвечают не всегда и не все. Но сам факт, что он вообще звучит – и из приложений, и из дворовых комнат, и из агроклассов, и из уст тех, кто проектирует города, – означает, что страна делает свои первые, неровные, но настоящие шаги к тому, чтобы научиться дышать как одно целое. Всё яснее становится, что Машина здесь работает не в одиночестве, а вместе с новыми архитекторами жизни – учителями и врачами, волонтёрами и городскими командами, родителями и соседями, которые своими маленькими решениями каждый день сотворят с ней новую повседневность в условиях постепенно смягчающейся, чуть более доброй глобальной деревни.
И всё же решающим остаётся человеческий выбор. Речь идёт о такой перенастройке социальной архитектуры, при которой тревожные демографические тенденции постепенно сменяются опытом жизни, в котором семья и дети снова кажутся не риском, а радостной возможностью, а «умный город» означает не только датчики и удобные сервисы, но и способность всей этой сложной системы поддерживать человеческую близость, взаимную видимость и готовность прийти на помощь, когда где-то, пусть даже только на экране, гаснет чей-то свет.