Визит благодарности

Предисловие. Чтобы понять, о чём речь, стоит прочитать цикл «Чужак»

_____

Наркологических клиник у нас три. Одна городская, аж на семь отделений, только одно из которых женское. И две областных. Я лежал во всех, и это не считая психушек и отделения реабилитации. В городскую меня занесло сначала, и там я бывал в трёх отделениях, не по разу. Одно из них, самое лучшее, с её удивительной заведующей, стало прямо родным. Однажды я даже залез туда ночью по балконам, и заведующая меня приняла. А я потом отплатил чёрной неблагодарностью, забухав прямо там и устроив пьяный дебош. И меня в это отделение брать перестали. Я долго жалел о его утрате - где бы потом ни лежал, так хорошо уже не было нигде.

И сейчас, будучи трезвым почти восемнадцать лет, я вдруг понимаю, что ни разу не озвучивал этот поступок ни на одной исповеди. Как так? Вроде же все свои пьяные похождения, которые помню, исповедовал? А вот нет.

Понимаю, что надо срочно это сделать. И более того - поехать туда и попросить прощения лично у заведующей. Она там так и работает, хотя прошло уже двадцать два года. Вообще это неудивительно  - многие заведующие наркологическими отделениями, как я заметил, работают на этих должностях всю жизнь. Нередко не уходя на пенсию до глубокой старости. А ей ещё и шестидесяти нет. А уж если вспомнить, что она всегда выглядела лет на пятнадцать моложе своего возраста…

Сначала - небо. Потом - земля.

Исповедь в церкви проходит как обычно. После разрешительной молитвы я спрашиваю у батюшки:

- Почему мне так страшно туда ехать? Мне ведь там ничего не грозит. Самое плохое, что может случиться - она не захочет со мной разговаривать, а к этому я готов.
- Это хорошо, что есть страх - отвечает мудрый священник - Если бы его не было - значит, ты бы не понимал, какой камень с души сегодня сбросишь. А ты понимаешь.

Литургия заканчивается в одиннадцать часов. Звоню туда. Заведующая сегодня будет во вторую смену, после двух. Как раз доехать, с запасом.

Заезжаю в магазин, покупаю коробку конфет. Что ещё взять им к чаю? Не знаю. Беру ещё пару шоколадок. Я плохо соображаю. У меня дрожат руки. Нет, ну откуда такой страх? Почему?

Приезжаю к больнице раньше нужного времени. Ждать долго. Иду в какое-то японское кафе. Ем японский суп и роллы, словно напоминая себе, как далеко я от себя тогдашнего. Далеко ли? Я и сегодня помню, зачем хлеб засушивать, прежде чем есть.

Возвращаюсь к больнице, паркуюсь у соседнего корпуса. Городская наркология представляет собой два пятиэтажных здания. То отделение, в которое я приехал - в соседнем здании. Но в этом я тоже лежал. А вон и окна отделения психозов, изолятора. Там только самые тяжёлые, с белыми горячками, по скорой. Меня туда привозили трижды. Там с одной стороны произвол медсестёр, но с другой - почти нулевая смертность. Спасали всех. Там не было обычных для наркологического отделения отношений, не было неформальных иерархий, потому что половина народа привязана, остальные под галоперидолом. А кто-то и под серой. Да, я тоже ловил в своё время легендарный сульфозин. В четыре точки в том числе. И было за что.

Именно там меня впервые в жизни так выкрутило от галоперидола, что я почти не мог ходить и говорить. Все руки и ноги выкручены, голова набок, язык винтом, слюни до земли. Подошёл к врачу и, едва жуя слова, спросил, что со мной. А врач сказал: допился, такое бывает, ты теперь такой навсегда, мы тебя такого и выпишем. Я поверил. Заточил ложку в туалете, кое-как порвал вену. Но сдохнуть не дала хорошая свертываемость и медсестра Марина - красивая женщина с какой-то холодной красотой, как у снежной королевы. Обработала мне рану - качественно, надо признать - и снова привязала к кровати. Не менее качественно. Помню её крик:

- Сдохнуть он собрался! Я те сдохну! Ты ещё женишься и дети у тебя будут, дурак! Ты ещё всех нас переживёшь, понял?!

А крючить перечитало уже через пару часов. Врача же того, шутника, вскоре уволили. Вряд ли из-за меня. Просто не вписался в систему. Не понял разницы между просто жестокостью и необходимой жестокостью для спасения жизней. А прогноз Марины насчёт детей оказался верным. Может, она и сейчас там работает?

Пока вспоминаю это всё, подходит время. Пять минут третьего. Пора звонить.

Ужас - как перед вторым прыжком с парашютом. Все ведь знают, что страшнее всего второй прыжок. На первом ты ещё не знаешь, что тебя ждёт, а на третьем потихоньку начинаешь привыкать. А у меня сейчас в животе как будто огромный ледяной шар. Звоню. Прошу позвать её к трубке - а это она. Не узнал её голос.

Говорю, что лежал у неё более двадцати лет назад, трезвый почти восемнадцать лет, хотел бы поблагодарить её лично. Она отвечает, что в отделение сейчас никого не пускают - карантин по гриппу. Поэтому сейчас она спустится в приёмный покой, вход с торца отделения.

Точно, здесь же есть приёмный покой. А я и забыл об этом: я там был только первый раз, а потом сразу в отделения шёл. Захожу. И узнаю место. Как же я мог забыть, что корчился вот на этой кушетке, в ожидании когда меня примут? Сейчас вспомнил.

В тамбуре сидит ещё какой-то явный наркоман, кого-то ждёт. Не обращаю на него внимания. И вот выходит она.

Какие там шестьдесят лет? Мне сорок семь - она выглядит максимум на мои года. А скорее, даже моложе. Та же улыбка, тот же добрый мягкий голос. Она всегда такая была. И не скажешь, что способна на необходимую жестокость в рамках системы. Её мягкость - только для нормальных  людей.

А разговор выходит коротким, сбивчивым. Она благодарит, что пришёл. Я вижу, что торопится - даже не присела - и не хочу отнимать у неё много времени. Путано рассказываю историю своей корявой жизни после её отделения, потом историю трезвости. О жене, о дочке. Даю свою визитку. Отдаю вкусняшки к чаю. И наконец главное:

- Вы же меня вспомнили? Простите меня за всё, если можете.
- Это ты меня, Миша, прости, но не помню я тебя. Больше двадцати лет прошло. Совсем не помню.

И тут я вдруг испытываю огромное облегчение:

- Значит, я не такая уж яркая личность? Хватало за эти двадцать два года клоунов и без меня?
- Хватало - не то слово. Что только у нас в отделении не было за эти годы. Особо отличившихся помню. А тебя - нет. Слабовато отличился, значит.

Мы оба смеёмся. И смех разряжает ситуацию. Камень массой не в одну тонну с грохотом скатывается с моей души и разлетается в пыль.

- Знаете, я хотел бы предложить вам любую помощь для отделения. И по своей специальности, если надо. И просто что-то привезти-увезти - я на машине. Разумеется, безвозмездно. Не чтобы что-то загладить - прошлого не вернуть. А чтобы хоть как-то выправить баланс.
- Спасибо, Миша. Это когда ты здесь лежал, в середине нулевых, не хватало ресурсов. Сейчас всё есть. А вот если мне лично что-то понадобится - я тебе позвоню.

Прощаюсь, уже неизвестно какое по счёту «спасибо» и «простите ещё раз». И её отпущение греха почти как у священника:

- Миша, тебе не за что просить прощения. Это часть вашей болезни. И часть нашей работы. Я тебя не помню, правда. А значит, ничего такого ты тут не натворил. Но главное - что ты трезвый почти восемнадцать лет. Спасибо, что приехал. Это лучшая награда за нашу работу.

Выхожу на улицу. Солнце бьёт в глаза. «Мороз и солнце, день чудесный». Крещусь от избытка чувств. Иду к машине.

Вот и всё. Я ждал входа в отделение, общения с кем-то ещё кроме неё. Более долгого разговора. Но Бог рассудил, что мне это не надо. Короткая история, благодарность, прощение. И её благодарность. Мой телефон у неё теперь есть, если что.

Для неё лучшая награда - это такие случаи как я. А для меня - что она меня не помнит.

Уезжаю, проезжаю мимо окон отделения психозов. Пытаюсь заглянуть в них. Нет, второй этаж, с земли не рассмотреть ничего. Да и решётки там двойные и очень частые.

А ночью, как всегда после таких ключевых событий, я вижу во сне себя из прошлого. Не в том отделении, с заведующей которого я встречался. А в отделении психозов. Он лежит на кровати, скрючившись от галоперидола.

- Ты чего сделал-то? - он жуёт слова. Помню, язык винтом. И понимаю, что моя встреча с заведующей, мой сброшенный камень с души его ослабили.
- Никто и не говорил, что будет легко - усмехаюсь я - Всё лучше, чем сера в четыре точки, правда же?
- Я тебя ещё достану… - шепчет он.
- Единственное, что ты можешь достать - это собственный язык из-за коренных зубов. И то когда галоперидол отпустит.

Просыпаюсь без крика. Открываю в телефоне фото этих окон, которые я даже обвёл на фотке. Сочиняется какое-то корявое стихотворение про это место. «Я мыслю - следовательно существую», ага. В соседней комнате мирно спят жена с дочкой.Жизнь продолжается.