Те, кто остались

Те, кто остались.


В глухой сибирской тайге, за сотни километров от ближайшего города, геологическая партия завершает свой сезон. Холод уже сковал болота, снег замел зимники, а усталые мужчины мечтают о бане, домашних пельменях. У них есть карта, компас, рюкзак с пробами — и уверенность, что через три дня их заберёт вертолёт.

Но однажды утром связь прерывается. Небо над горизонтом начинает светиться странным багровым светом. А в эфире только треск и обрывки страшных слов.

Теперь им предстоит не просто выжить в ледяном аду. Им предстоит защитить то, что осталось от мира, — маленький посёлок, полный таких же потерянных людей, и ту самую землю, которую они изучали годами. Потому что когда исчезает страна, Родина становится размером с один барак… и одного человека рядом.


Выживший — не тот, кто бежал, а тот, кто остался беречь то, ради чего стоило жить.

Тайга в октябре уже не шептала, она молчала, насупившись перед долгой зимой. Желтая хвоя лиственниц, еще неделю назад горевшая золотом, теперь побурела и осыпалась, укрывая мох скользким, прелым ковром. По утрам лужи в колее вездехода схватывались хрустким ледком, который не таял до самого обеда.

Пашка Лебедев поправил лямку тяжелого рюкзака, врезавшуюся в плечо, и глянул на GPS-навигатор. Экран «Гармина» тускло светился в сизых сумерках.

— Двадцать пятый пикет, — выдохнул он, и пар белым облаком вырвался изо рта. — Конечная на сегодня.

Он скинул рюкзак прямо на припорошенный снегом ягель, достал геологический молоток и присел у обнажения. Скальный выход, серый, потрескавшийся песчаник, прорезанный кварцевыми жилами, выглядел как старая шкура динозавра.

— Ну что там, Паш? — раздался голос Вани Трушина где-то справа, из-за кустов стланика.

Вскоре показался и сам Ваня, рыжий, румяный, в надвинутой на самые брови вязаной шапке. Он шёл, смешно выбрасывая ноги в тяжелых резиновых броднях, и жевал травинку, несмотря на холод.

— Контакт свиты, — ответил Лебедев, прикладывая горный компас к плоскости наслоения.

Он дождался, пока успокоится пузырек уровня.

— Азимут падения двести десять, угол сорок пять. Записывай.

Трушин достал полевой дневник, привычно прикрыл его полой штормовки от начинающейся мелкой крупы и быстро зачеркал карандашом.

— Двести десять, сорок пять… — бормотал товарищ. — Песчаники мелкозернистые, серые… Слушай, Лебедь, а ты знаешь, что сегодня суббота? Нормальные люди сейчас в клубешник собираются или хотя бы пиво перед телеком пьют. А мы с тобой камни щупаем в заднице мира.

— Романтика, Вань, — усмехнулся Пашка, откалывая образец.

Камень звонко хрустнул под ударом молотка. Лебедев повертел осколок, достал лупу-десятикратку и прищурился.

— Зато смотри, какая пиритизация. Блестит, как золото дураков.

— Вот именно, что дураков, — фыркнул Ваня. — Я своей Маринке когда сказал, что в этом году сезон до октября затянется, она мне чуть сковородкой не приложила. Говорит: «Трушин, ты либо геолог, либо отец, выбирай». А у нас срок, между прочим, в ноябре. Пацан будет. Егоркой назовем.

Пашка упаковал образец в мешочек, сунул внутрь этикетку и затянул шнурок.

— Ничего, успеешь. Ильич сказал, через три дня снимаемся. Вертушка заберет пробы, а мы на ГТ-Т своим ходом до базы, там зимник уже встать должен.

Они закончили документацию точки, собрали инструменты и двинулись к лагерю. Идти было тяжело. Ноги скользили по мокрым камням, скрытым под мхом. Лес стоял редкий, прозрачный, готовый к снегам. Где-то далеко, километрах в пяти, гудел дизель. Это Саня Вологодский прогревал их единственную надежду и опору, гусеничный тягач.

Лагерь располагался в низине, у ручья, который летом, наверное, весело журчал, а сейчас превратился в черную, ледяную змею, пробивающуюся сквозь забереги.

У большого костра, обложенного валунами, священнодействовал Петр Ильич Сидоров. Начальник партии сидел на складном стульчике, похожий на старого лесовика. Его энцефалитка выцвела до белизны, а борода, казалось, впитала в себя дым всех костров Советского Союза.

Ильич чистил картошку. Делал он это виртуозно, срезая кожуру тонкой, почти прозрачной лентой, не прерывая рассказа. Напротив него, вытянув ноги к огню, сидел Саня Вологодский и протирал ветошью промасленный карбюратор от бензопилы.

— …И вот, значит, восемьдесят девятый год, Якутия, — гудел басом Сидоров. — Спирта нет, чая нет, курево, одна махорка. А мы пласт ищем. Начальник экспедиции по рации орет: «Не дадите результат, уволю по статье!». А мы молодые были, дурные. Как ты, Ванька.

Подошедшие геологи сбросили рюкзаки под тент.

— Ильич, ну ты сравнил, — захохотал Трушин, подставляя замерзшие ладони к огню. — В восемьдесят девятом я еще пешком под стол ходил. А сейчас у нас технологии! Спутниковая связь, навигация.

— Технологии… — передразнил Сидоров, кидая очищенную картофелину в котел с кипящей водой. — Техника, она железо. А геология — это ноги и голова. Если головы нет, навигатор тебя только быстрее в болото заведет. Ну что, закрыли профиль?

— Закрыли, Петр Ильич, — отчитался Лебедев, доставая из рюкзака карту-двухкилометровку. — Вышли на контакт с интрузией. Фон везде спокойный, двенадцать-пятнадцать микрорентген. Пробы отобрали, реестр заполнил.

— Добро, — кивнул начальник. — Садись, Паша, грейся. Саня вон говорит, у нас правый фрикцион греется, надо будет завтра глянуть, прежде чем на зимник выходить.

Вологодский поднял голову. Лицо у него было узкое, серьезное, всегда немного испачканное мазутом.

— Глянем, — коротко сказал он. — Лента тормозная, скорее всего, подносилась. Подтяну. До базы доедем, а там капиталить надо. Старушка свое отходила в этом сезоне.

— Как и мы, — вздохнул Ваня, усаживаясь на бревно. — Я вот думаю, мужики: приеду, первым делом в баню. В настоящую, с вениками, с паром, чтобы кости прогреть. А потом пельменей. Домашних, со сметаной.

— А я матери крышу перекрыть обещал, — вдруг тихо сказал Саня.

Обычно молчаливый механик редко говорил о личном.

— В Вологде дожди сейчас, наверное. Она пишет, шифер совсем старый стал, течет. Деньги с полевых получу — сразу железом перекрою. Зеленым таким, металлочерепицей. Красиво будет.

Лебедев достал сигарету, прикурил от уголька. Дым смешался с паром изо рта. Ему вдруг остро захотелось домой. Не просто в теплую квартиру, а именно к той жизни, которая осталась там, на «большой земле».

— А ты, Паш? — спросил Ильич, помешивая варево в котле. — У тебя какие планы? Опять в науку ударишься?

— Да надо диссертацию добивать, Петр Ильич, — улыбнулся Лебедев. — Материалов набрал, на две хватит. Кафедра ждет. Да и…

Он замялся.

— Светка намекает, что пора бы уже определяться. Пять лет встречаемся.

— Жениться тебе надо, барин, — назидательно сказал Трушин, толкая друга плечом. — Смотри, уведут девку, пока ты тут комаров кормишь. Геологини, они товар штучный, но жены геологов — это вообще святые женщины. Им памятники надо ставить при жизни. Из того самого гранита, что ты сегодня колотил.

Все рассмеялись. Смех звучал легко, улетая вверх, к холодным звездам, которые начали проступать сквозь разрывы в облаках.

— Ладно, женихи, — скомандовал Сидоров. — Давайте ужинать. Тушенка сегодня «Главпродукт», элитная. Саня, доставай заначку. По пятьдесят капель за закрытие маршрута — сам Бог велел. Завтра камералка, пакуем ящики, подбиваем документацию. Вертушка в среду, если погода даст.

Вологодский сходил в палатку и вернулся с запотевшей фляжкой. Разлили по алюминиевым кружкам, совсем чуть-чуть, для запаха и тепла.

— За удачу, — сказал Ильич, поднимая кружку. — И чтобы сезон закрыть без приключений. Пусть там, в городах, люди суетятся, а у нас здесь порядок. Тайга, работа и чистая совесть.

Они выпили, закусили горячей, обжигающей картошкой с мясом. Вкусно было так, как бывает только в лесу, когда ты нагулял зверский аппетит за двадцать километров по буреломам.

После ужина Ильич ушел в палатку проводить сеанс радиосвязи. Сквозь брезент было слышно, как он вызывает базу:

— «Байкал», я «Север-2», прием… Как слышите меня, «Байкал»? Прием… Да, слышу вас на троечку. Координаты точки сбора прежние. Погода? Давит немного, барометр падает. Ждем снег. Вас понял. Конец связи.

Лебедев сидел у догорающего костра, глядя на угли. Саня уже забрался в спальник, Ваня еще возился, развешивая промокшие портянки над теплом.

Вокруг стояла огромная, темная страна. Где-то в темноте хрустнула ветка, может, лось, а может, и хозяин тайги проверяет владения. Но страха не было. Было чувство глубокого удовлетворения от сделанной работы. Они нашли то, что искали. Они выдержали этот сезон.

Пашка достал телефон, включил его на секунду, просто чтобы посмотреть на заставку. Связи здесь, конечно, не было. С экрана на него смотрела улыбающаяся девушка с рыжими кудрями на фоне Исаакиевского собора.

«Скоро буду, Светик, — мысленно сказал он ей. — Еще три дня и дорога домой».

Он выключил телефон, чтобы сберечь заряд, и полез в палатку. Завтра предстояло много работы: описывать образцы, паковать тяжелые деревянные ящики, консервировать лагерь. Мир был прост, понятен и надежен, как геологический молоток. И никто из них не знал, что этот вечер, последний спокойный вечер в истории человечества.

Утро, как и предсказывал Ильич, обрушилось на тайгу тяжелым, чугунным холодом. Мир, еще вчера сырой и прелый, за ночь поседел. Мороз ударил резко, без предупреждения, сковав жидкую грязь зимника в каменную стиральную доску. А следом повалил снег, густой, плотный, скрывающий горизонт за белесой пеленой.

Пашка проснулся от того, что полог палатки провис под тяжестью снега и теперь лежал почти на лице. Спальник, несмотря на «экстремальную» маркировку, перестал греть еще под утро. Он выпростал руку, нашарил фонарик и глянул на часы. Семь ноль.

Снаружи раздался надсадный кашель. Саня пытался оживить ГТ-Т. Дизель чихал, давился холодным воздухом, выплевывал сизые клубы солярного дыма, но схватывать отказывался.

— Давай, родная, не дури, — слышался глухой голос механика сквозь брезент. — Эфиру ей, что ли, пшикнуть…

Наконец, с лязгом и ревом, перекрывающим шум ветра, мотор «газушки» заревел. Вибрация передалась земле, и даже в палатке задрожала кружка на ящике.

— Подъем, геология! — гаркнул Ваня Трушин, врываясь внутрь вместе с клубами морозного пара. — Зима пришла, грачи улетели, остались одни долбо… кхм, энтузиасты!

Сборы были быстрыми и нервными. Пальцы коченели, узлы на тентах не развязывались, приходилось рубить шнуры ножом. Тяжелые ящики с образцами, результат трех месяцев каторжного труда, грузили на корму тягача с особой осторожностью. Это была их валюта, их отчет, их билет в нормальную жизнь.

— Ну, с богом, — перекрестился Ильич, когда лагерь превратился в пустое пятно примятого снега с черным кострищем посередине. — По коням.

В кабине ГТ-Т было тесно и шумно, как внутри работающего отбойного молотка. Пахло соляркой, мазутом и немытыми телами. Саня сел за рычаги, Ильич занял место командира справа, а Пашка с Ваней втиснулись на заднюю лавку, заваленную спальниками и рюкзаками.

— Поехали! — махнул рукой Сидоров.

Тягач дернулся, лязгнул гусеницами и, взревев, пополз в горку. Снег летел в лобовое стекло, дворники едва справлялись, размазывая ледяную кашу. Но настроение у экипажа оказалось приподнятое. Это был путь домой. Первые два часа они действительно шутили. Кричали, чтобы перекрыть рев двигателя.

— Я сейчас бы душу продал за горячий душ! — орал Ваня, пытаясь закурить на ходу.

Тряска была такой, что сигарета плясала в зубах.

— А потом в кабак. Закажу себе стейк, вот такой толщины, с кровью! И водочки, запотевшей, в графинчике…

— А Маринка твоя как же? — смеялся Пашка, держась за поручень, чтобы не улететь головой в металлическую стойку. — Она тебе стейк из тебя же сделает, если пьяным придешь.

— Ой, Лебедь, ты скучный! Маринка поймет. Герой вернулся! Добытчик! Мы ж премию получим за эту точку, Ильич, скажи?

Сидоров, не оборачиваясь, показал большой палец. Он сидел, надев наушники радиостанции, и пытался что-то поймать в эфире.

ГТ-Т полз по зимнику, просеке, прорубленной сквозь тайгу десятилетия назад. Сейчас, под снегом, замерзшие колеи стали спасением. Летом здесь утонул бы танк, но мороз превратил болото в хайвей.

— Саня, жми! — подначивал Трушин. — Сто верст до базы, к вечеру должны быть, если фрикционы не сдохнут!

Вологодский только хмыкал, вцепившись в рычаги. Он чувствовал машину кожей. Правая гусеница немного запаздывала, тормозная лента проскальзывала, но пока было терпимо.

К обеду снегопад усилился. Тайга превратилась в черно-белую гравюру. Ели стояли, опустив лапы под тяжестью белых шапок. Видимость упала метров до пятидесяти.

— Ильич, что там с прогнозом? — крикнул Пашка, заметив, что начальник партии нервно крутит ручки настройки КВ-радиостанции «Ангара».

Сидоров снял один наушник. Лицо у него было озадаченное.

— Странно, — пробурчал он. — Эфир пустой. Вообще. Даже китаёзов нет.

— Может, антенна обледенела? — предположил Саня, не отрывая взгляда от дороги.

— Да нет, штырь чистый. И помех нет. Просто белый шум. Обычно на этой частоте метеорологи сидят, летуны переговариваются. А тут как вымерли.

— Выходной у них, — хохотнул Ваня. — Бухают все. День геолога… тьфу ты, какой сегодня праздник? День взятия Бастилии?

— День тишины, — буркнул Пашка.

Его почему-то кольнуло нехорошее предчувствие. Не то чтобы он был паникером, но тайга учит внимательности к деталям. Полная тишина в эфире — это неправильно.

— Ильич, а «Маяк»? Или новости какие?

— Пробовал. Шипит. Ладно, может, магнитная буря. Северное сияние ночью видели? Нет? А оно могло быть. Ионосферу перекорежило, вот связь и легла. Доедем до перевала, там вышка ретранслятора, может, прорвемся.

Они ехали еще три часа. Шутки постепенно иссякли. Однообразный гул мотора и бесконечное мелькание заснеженных деревьев вгоняли в транс. Пашка задремал, привалившись к рюкзаку.

Ему снилась Светка. Она стояла на кухне в его квартире и почему-то плакала, пытаясь собрать разбитую чашку. Осколки были острые, черные, и когда она брала их в руки, по пальцам текла не кровь, а черная нефть.

«Паша, ты не успел, — говорила она беззвучно. — Ты опять опоздал».

Он проснулся от резкого толчка. ГТ-Т встал. Двигатель заглох, и на кабину навалилась звенящая, ватная тишина.

— Приехали, — констатировал Саня. — Топливопровод, похоже, перемерз. Или фильтр забило парафином. Солярка-то летняя еще.

— Долго чинить? — спросил Ильич, растирая лицо руками.

— Минут тридцать. Надо паяльной лампой прогреть магистраль и фильтры поменять.

Все вылезли наружу размяться. Мороз крепчал. Было уже градусов пятнадцать ниже нуля. Пар валил изо рта густыми клубами.

Пока Саня гремел инструментами, открыв моторный отсек, Пашка отошел в сторону, к краю просеки. Снег перестал идти, небо расчистилось. На востоке, где уже сгущались сумерки, висела огромная, неестественно яркая луна.

Ильич снова возился с раносной станцией, которую вынес из кабины и поставил на капот, развернув длинную антенну-лучи.

— Ну что? — спросил подошедший Трушин.

Он уже не улыбался. Холод пробирал до костей.

— Чертовщина какая-то, — звучал глухо голос Сидорова. — Я поймал «цифру».

— В смысле? — не понял Пашка.

— Цифровой сигнал. На аварийной частоте МЧС. Но это не голос. Это автомат. И он не наш.

— А чей?

— Не знаю. Кодировка странная. И еще…

Ильич покрутил ручку настройки. Сквозь треск статики прорвался тонкий, пульсирующий писк.

— Слышите? Это сигнал бедствия. Но не от людей. Это маяки. Аварийные буи самолетов.

— Упал кто-то? — насторожился Ваня.

— Похоже, много кто упал, — медленно проговорил Ильич, глядя на шкалу прибора. — Слишком много.

В этот момент Саня захлопнул моторный отсек.

— Готово! Заводим, пока не остыла!

Они снова забрались в теплое нутро тягача, но уют исчез. Пашка смотрел на затылок Ильича и видел, как напряжена его шея. Начальник что-то знал, или догадывался, но молчал, чтобы не сеять панику.

До перевала оставалось километров двадцать. Там, на вершине сопки, стояла старая геодезическая вышка и будка с ретранслятором газовиков. Оттуда открывался вид на долину реки, где в нескольких километрах лежал поселок Северный, их база.

Тягач ревел, взбираясь на крутой подъем. Гусеницы скребли по камням, скрытым под снегом. Пассажиров по-прежнему довольно ощутимо трясло, так что вытряхивало все мысли из головы.

— Вань, дай карту, — попросил Пашка.

Он развернул планшет. Северный был небольшим вахтовым поселком, но там имелся аэродром подскока, склады ГСМ и узел связи. Оттуда вертушки летали в райцентр.

— Паш, что ты там высматриваешь? — спросил Ваня, заметив нервозность друга. — Приедем, баню истопим…

— Да успокойся ты со своей баней, — вдруг огрызнулся Пашка. — Ты не видишь, что происходит? Связи нет. Эфир молчит. Маяки пищат.

— Ну и что? — хохотнул товарищ, но смех получился жалким. — Война началась, что ли?

В кабине наступила тишина. Слово «война», произнесенное вслух, повисло в спертом воздухе тяжелым свинцовым шаром. В последние месяцы слишком часто звякали оружием. Особенно напряжение усилилось после удара США по Ирану.

ГТ-Т выполз на вершину перевала. Здесь ветер гулял свободно, сдувая снег до голых камней.

— Стой! — скомандовал Ильич. — Глуши.

Саня дернул рычаг остановки дизеля. Тишина снова ударила по ушам.

— Зачем встали, Петр Ильич? До базы же рукой подать, — начал было Вологодский.

— Смотрите, — показал рукой вдаль Сидоров.

Они высыпали из машины. С перевала открывался вид на огромную котловину, погруженную в сумерки. Где-то там, далеко внизу, должен был светиться огнями поселок Северный. Обычно его зарево было видно за десятки километров. Газовики не жалели электричества, да и факел попутного газа горел всегда.

Но внизу была тьма. Абсолютная, первобытная чернота. Ни единого огонька. Ни прожектора на вышке, ни уличных фонарей, ни света в окнах общежитий.

— Может, авария на подстанции? — неуверенно предположил Саня. — Генератор сдох?

Ильич не ответил. Он достал бинокль.

— Небо, — тихо сказал Пашка. — Посмотрите на небо на юге.

Все повернули головы. Там, за сотни километров, где находился большой промышленный город-миллионник, небо не было черным. Оно светилось. Но это было не зарево городских огней. Низкий край облаков подсвечивался грязно-багровым, пульсирующим светом, словно там, за горизонтом, открыли дверцу гигантской доменной печи. Ветер приносил запах. Не пахло тайгой. Пахло гарью, горелым пластиком и чем-то сладковатым, металлическим.

— Включай рацию на полную, — приказал Сидоров.

Голос старшего стал жестким, стальным.

— Антенну на крышу. Ищи КВ-диапазон, дальние частоты.

Трушин и Лебедев полезли устанавливать штырь. Руки дрожали, гайки не накручивались. Страх, липкий и холодный, начал просачиваться под куртки.

— Есть контакт! — крикнул Ильич из салоначерез минуту. — Идите сюда!

Они втиснулись в кабину. Динамик «Ангары» хрипел. Сквозь треск прорывался голос. Это была не запись. Живой голос, но искаженный, срывающийся на крик.

— …всем, кто слышит! Это борт 452, транспортная авиация. Идем на вынужденную. Топлива ноль. Аэродром разрушен. Полосы нет. Город горит. Вижу грибовидные облака в районе ТЭЦ и нефтезавода. Фон зашкаливает… Господи, они ударили везде… Всем бортам…

Голос потонул в шуме, сменившись монотонным металлическим голосом бота:

«Внимание! Гражданам проследовать в укрытия. Объявлена радиационная опасность. Применить средства индивидуальной защиты. Не покидать герметизированные помещения. Ожидается повторный удар…»

И снова тишина.

Вологодский медленно сполз по спинке сиденья. Его лицо стало серым, как пепел.

— Мама… — прошептал он. — Она же в Вологде. Крыша течет…

Ваня Трушин сидел с открытым ртом, глядя в одну точку. В его глазах застыл детский, непонимающий ужас.

— Маринка… — выдохнул он. — Пацан… Егорка… Ильич, это же шутка? Это учения? Скажи, что это учения!

Сидоров медленно снял наушники и положил их на приборную панель. Руки старого геолога, которые никогда не дрожали, теперь тряслись мелкой дрожью.

— Не учения, Ваня, — сказал он тихо. — Всё. Доигрались.

Пашка Лебедев чувствовал, как реальность рассыпается на куски. Как тот песчаник под молотком. Питер. Светка. Кафедра. Диссертация. Пробки на Невском. Кофе в «Старбаксе». Метро. Смех друзей. Всё это мгновенно стало прошлым. Далеким, невозможным прошлым.

Он посмотрел на GPS-навигатор. Координаты светились зеленым, равнодушным светом. Они были здесь. В центре Сибири. В тысячах километров от эпицентров.

— Что делать будем, Петр Ильич? — спросил Пашка.

Голос его был чужим, спокойным, что пугало его самого. Мозг включил защитную реакцию, заморозив эмоции.

Ильич посмотрел на него. В глазах начальника плескалась тьма, такая же, как в долине внизу. Но где-то на дне еще тлел уголек воли.

— В Северный, — хрипло приказал Сидоров.

Он достал карту, разложил ее на коленях.

— Ветер дует с запада. Радиоактивное облако пойдет туда.

Он провел пальцем линию.

— Мы сейчас в ветровой тени хребта. Это нас спасет. На пару дней.

— А потом? — спросил Саня.

— А потом будет зима, — прошептал Ильич. — Ядерная зима, мужики. И она будет долгой.

Он поднял взгляд на свою команду.

— Саня, глуши мотор, экономим солярку. Ваня, доставай дозиметр, проверь фон. Паша, доставай НЗ. Спирт.

— Ильич, ты что? — смотрел на него безумными глазами Трушин. — Какой спирт? Нам ехать надо! Спасать…

— Кого спасать?! — рявкнул Сидоров так, что зазвенели стекла. — Там некого спасать! Там пепел! Ты понимаешь?! Пепел!

Ваня сжался, закрыл лицо руками и зарыдал. Громко, страшно, по-бабьи.

Пашка молча достал из рундука канистру со спиртом. Налил в кружку. Протянул Сане. Тот выпил залпом, не морщась, как воду. Потом налил себе. Огненная жидкость обожгла горло, но тепла не дала. Внутри был лед.

Пашка вышел из вездехода. Морозный воздух обжег легкие. Луна светила ярко, равнодушно освещая заснеженные сопки. Красота была невероятная. Смертельная красота.

Он достал телефон. Включил. Сеть, конечно, по-прежнему отсутствовала. С экрана улыбалась Светка. Рыжие кудри, Исаакиевский собор.

«Прости, — подумал он. — Я не приеду. Никогда».

Он посмотрел на багровое зарево на юге. Где-то там горела цивилизация. А здесь, на перевале, стоял маленький вездеход с четырьмя людьми, которые внезапно стали самыми одинокими существами во вселенной.

— Паш! — позвал Ильич из кабины. Голос его звучал устало, но твердо. — Залезай. Надо утеплять мотор. И думать, как жить дальше. Мы геологи, Паша. Мы умеем выживать в дерьме. Теперь вся планета, одна большая геологическая партия.

Лебедев сунул телефон во внутренний карман, ближе к сердцу. Вытер выступившую слезу, которая тут же принялась замерзать на щеке. И полез обратно в железную утробу машины.

«Господи. Поверить просто не могу».

Продолжалась долгая ночь. Самая долгая в их жизни.

ГТ-Т перевалил через хребет и начал спуск в долину, скользя гусеницами по смерзшемуся гравию. Внизу, в чаше, окруженной сопками, лежал поселок Северный. Сейчас он оправдывал свое название как никогда. Холодная, черная клякса на снежном полотне. Ни единого электрического огня. Только в нескольких местах, словно раны, тлели красноватые точки, костры в бочках, да из труб, торчащих над балками, валил густой, подсвеченный искрами дым.

— Темно, как у негра в… — начал было Ваня, но осекся.

Шутить больше не хотелось. Впереди лежала не просто обесточенная база, а возможно форпост нового мира, мира, в который они въезжали на остатках солярки.

На въезде в поселок, там, где зимник упирался в шлагбаум из сваренных рельсов, дорогу перегородил «Урал»-вахтовка. Он стоял поперек, темный и грозный. В свете единственной уцелевшей фары ГТ-Т (вторая перегорела еще неделю назад) мелькнули силуэты людей. Они не махали приветственно руками. Они держали оружие.

— Свои! — заорал Саня, высовываясь из люка. — Геология! Партия Сидорова!

— Свои по домам сидят!

Люди у «Урала» не шелохнулись, пока Ильич, кряхтя, не вылез, подняв руки так, чтобы было видно, они пусты.

— Сидоров я! Петр Ильич! — гаркнул он своим басом, перекрывая ветер. — Ковалев, ты, что ли, там с карабином? Не узнаешь, черт старый?

Один из силуэтов опустил ствол. Луч мощного аккумуляторного фонаря ударил Ильичу в лицо, заставив того сощуриться.

— Ильич… — послышался голос, который был хриплым, простуженным. — Живой, курилка. А мы думали, что хана. Проезжай.

Шлагбаум подняли вручную. ГТ-Т, лязгая и чадя, вполз на территорию Северного.

— Давай! Давай! Загоняй вон туда!

Поселок представлял собой нагромождение жилых балков, «бочек», обшитых железом, нескольких капитальных строений из бетонных плит и огромных ангаров для техники. Обычно здесь гудели дизель-генераторы, освещая периметр прожекторами, но сейчас тишину нарушал только вой ветра и лай собак. Собаки бесновались, чувствуя напряжение людей.

Они заглушили тягач у здания конторы, приземистого строения, обложенного мешками с песком. Видимо, укрепляли еще от паводков, а пригодилось теперь.

Когда Пашка спрыгнул на снег, ноги у него подкосились не от усталости, а от странного ощущения твердой земли, которая больше не гарантировала безопасности. Вокруг ходили мужики, вахтовики, водители, буровики. Лица в свете факелов и керосинок казались высеченными из камня. Никто не бегал, не кричал. Суровая северная сдержанность сейчас стала броней.

Их встретил Ковалев, начальник участка. Здоровенный мужик в тулупе, со злым лицом, и глазами, в которых застыла свинцовая тяжесть.

— В контору идите, — бросил он, не подавая руки. — Там тепло. Буржуйку раскочегарили.

Внутри конторы пахло махоркой, пригорелой кашей и перегаром. Окна были плотно занавешены одеялами. В центре большой комнаты, где раньше стояли столы плановиков, теперь гудела самодельная печь, сваренная из трубы большого диаметра. Вокруг сидело человек десять. Кто-то чистил оружие, кто-то просто смотрел в огонь.

Ильич, не раздеваясь, прошел к столу, где горела «летучая мышь».

— Рассказывай, Андреич, — сказал он Ковалеву. — Мы только обрывки слышали. И вспышки видели на юге.

Ковалев достал пачку «Беломора», смял мундштук, после чего прикурил от керосинки. Руки у него были черные от мазута.

— Электричество вырубило в пять утра, — начал он глухо. — Сразу всё. Генераторы встали, электроника погорела. У нас два новых «Камминза» стояло, с мозгами электронными — те сразу в утиль. Старый советский дизель ДЭС-100, который в резерве был, запустили с кривого стартера. Он молотит, но проводка в поселке местами выгорела, коротит. Пока бережем солярку, свет не даем.

Он глубоко затянулся, выпустив струю дыма в потолок.

— Связь была первые полчаса по аварийному каналу. Москва…

Ковалев помолчал.

— Нет Москвы, Ильич. И Питера нет. И Мурманска. Ударили рано утром, когда все спали.

Пашка почувствовал, как сердце пропускает удар. Он стоял у стены, стараясь не сползти на пол. Светка… Мама…

— Кто? — коротко спросил Ильич.

— Да хрен их разберет, — сплюнул Ковалев. — Говорят, наши первыми пустили, превентивно. Другие орут, что НАТО начало. Какая теперь разница? Главное, что «Периметр» сработал. «Мертвая рука». Ответка ушла полным пакетом. Так что там, за океаном, сейчас тоже ад. Если это кого-то греет.

— ЭМИ? — спросил Вологодский.

— Похоже на то. Высотный подрыв был где-то над Уралом, раз у нас тут все погасло. Машины, что попроще, ездят. Карбюраторные, дизеля старые. А вот инжекторным хана. Вертушка, что должна была вас забрать, на взлетке стоит. Авионика сдохла. Мы теперь пешеходы, мужики.

В комнате повисла тишина. Только трещали дрова в буржуйке да завывал ветер за окном. Погода портилась стремительно.

— Что с людьми? — спросил Ильич. — Паника есть?

— Была, — пожал плечами Ковалев. — Двое буровых, молодые, истерику закатили. Рвались на вездеходе домой ехать, в Тюмень. Пришлось… успокоить. Связали, в холодном складе сидят, трезвеют. Остальные понимают, дернешься в тундру, немедленно сдохнешь. Еды у нас на складах на три месяца, если урезать пайку. Солярки на полгода, если только на отопление.

— А радиация? — подал голос Ваня.

— Фон повышенный, но терпимо. Мы далеко. Роза ветров пока удачная, на восток тянет, мимо нас. Но снег, что пошел… я бы его жрать не советовал. И воду только из артезианки брать.

Ильич кивнул, словно утверждая план работ.

— Значит так, — зазвучал его голос властно, как на планерке. — Моя группа поступает в твое распоряжение. Саня, ты к механикам, реанимировать всё, что можно завести без электроники. Ваня, на дозиметрический контроль, у нас приборы хорошие, поверенные. Пашка…

Ильич посмотрел на Лебедева. Тот стоял бледный, с остекленевшим взглядом, шмыгая носом.

— Лебедев! — рявкнул Сидоров.

Пашка вздрогнул.

— Я здесь, Петр Ильич.

— Сопли на кулак намотал и убрал. Позже поплачешь. Сейчас ты мне нужен как радист. У нас «Ангара» старая, ещё с ламповым усилителем, ей ЭМИ нипочем. Попробуем антенну на вышку закинуть. Надо слушать эфир. Понял?

— Понял, — кивнул Пашка.

Внутри него разливался холод, замораживая боль. Ильич прав. Если начать думать о доме, можно сразу пустить пулю в лоб. Надо работать.

К следующей ночи пурга разыгралась не на шутку. Стены конторы содрогались от ударов ветра, снег с шипением бился в стекла. Температура упала до минус тридцати. Мир за стенами балков превратился в ледяной ад, но именно этот ад и спасал их сейчас от радиоактивной пыли, прибивая её к земле.

В большом зале столовой, где устроили штаб, собралось человек тридцать. Тесно, душно, накурено так, что топор вешать можно. Люди сидели на лавках, на полу, жались друг к другу. Здесь находились суровые мужики, привыкшие к вахтам, к месяцам без дома, к тяжелому труду. Но сейчас в их глазах читался тот же животный страх, что и у любого человека, потерявшего опору.

На столе, среди груды проводов и аккумуляторов, стояла рация Ильича. Пашка, нацепив наушники, медленно крутил верньер настройки. Рядом местный связист, дядя Миша, колдовал с самодельными фильтрами, пытаясь отсечь треск статических разрядов. Атмосфера была наэлектризована. Каждый шорох в динамике заставлял всех замереть.

— …шипение… треск… Динамик выплевывал белый шум.

— Давай на сороковку, — посоветовал Ильич, стоявший за спиной Пашки. — Там радиолюбители должны быть. Они живучие.

Пашка крутнул ручку. Сквозь вой помех прорвался голос. Далекий, плавающий, то исчезающий, то появляющийся вновь.

— …всем… это Казань… район Дербышки… видим зарево со стороны авиазавода… ветер южный… воды нет… кто слышит…

В столовой кто-то судорожно вздохнул.

— Казань, я Северный! — крикнул Пашка в тангенту. — Прием! Что у вас?

Но ответ не последовал. Эфир был односторонним. Пашка крутил дальше.

— Новосибирск горит… повторяю, Новосибирск накрыт… гриб был высотой километров двадцать… приборы зашкаливают… прощайте, мужики…

— Новосибирск… — прошептал кто-то из вахтовиков. — У меня там дочка учится…

— Молчать! — рыкнул Ковалев. — Слушаем дальше.

Следующий голос был четким, военным, чеканным, но от этого еще более страшным.

— …Циркулярно. Всем уцелевшим гарнизонам. Код «Омега». Страна переходит на осадное положение. Правительство уничтожено. Действовать согласно пакету номер три. Автономность полная. Огонь на поражение по мародерам. Сохранять ресурсы. Конец связи.

Потом прорвался чей-то истеричный крик:

— …они идут! Люди с юга! Они светятся! Не пускайте их! У них кожа слезает! Стреляйте, стреляйте!!!

Пашка сорвал наушники. Руки тряслись.

— Что там? — спросил Ваня, который сидел рядом, обхватив колени руками.

— Хаос, — глухо подытожил Лебедев. — Военные пытаются командовать, но системы нет. Крупные города уничтожены. Те, что поменьше, в панике. Идут толпы беженцев. Фонит везде.

Ильич вышел в центр круга света. Он выглядел уставшим, постаревшим на десять лет за один день, но его фигура оставалась прямой. Выправка бывшего военного.

— Так, мужики. Слушаем сюда.

Шум и перешептывания стихли.

— Мы услышали то, что должны были. Большой земли больше нет. Помощи не будет. МЧС не прилетит, тушенку не сбросит. Мы остались одни.

Он обвел тяжёлым взглядом присутствующих.

— Но есть хорошая новость. Мы живы. У нас есть крыша, тепло, еда и оружие. Мы на Севере, здесь радиации меньше. Это наш козырь. Сейчас главное — это дисциплина. Кто раскиснет, тот труп. Кто начнет жалеть себя, потянет на дно всех.

Сидоров подошел к карте района, висевшей на стене.

— Завтра с утра разбиваемся на бригады. Первая — утепление жилого сектора. Сгоняем всех в три-четыре балка, чтобы меньше топить. Вторая — инвентаризация складов. Считаем каждую банку, каждый сухарь. Третья — охота и рыбалка. Пока зверь не ушел или не сдох, надо делать запасы.

— А смысл, Петр Ильич? — тихо спросил молодой парень-буровик, у которого в Новосибирске осталась семья. — Зачем тянуть? Если там всех… то и нам лучше…

Ильич подошел к нему вплотную. Взял за грудки и встряхнул так, что у парня клацнули зубы.

— Смысл в том, что ты человек! — спокойно проговорил он ему в лицо. — Русские не сдаются, забыл? Пока дышишь — борешься. Твои родные там погибли не для того, чтобы ты здесь сопли распустил и замерз как собака. Ты будешь жить за них. Понял? За них! Чтобы помнить.

Он оттолкнул парня и повернулся к остальным.

— Мы здесь власть. Мы здесь закон. И мы здесь жизнь. Ковалев, комендант. Я — зам по ресурсам. Возражения есть?

Возражений не было. Людям нужен был вожак, нужна была цель, даже если эта цель, просто прожить еще один день.

— Ваня, — повернулся Ильич к Трушину.

Тот сидел, уставившись в одну точку.

— Вставай. Хватит думать о Маринке. Ей ты сейчас не поможешь. Помоги живым. Иди проверь дозиметры на входе. Народ с улицы заходит, грязь тащит. Бегом!

Ваня медленно поднял голову. В глазах стояли слезы, но он кивнул, шмыгнул носом и встал.

— Есть проверить дозиметры.

— Саня, — продолжил раздавать команды Сидоров. — Что с генератором?

— Надо форсунки перебирать, — ответил Вологодский.

Он казался самым спокойным, но Пашка видел, как у механика дергается щека.

— К утру сделаю. Свет будет.

— Добро. Паша, глуши шарманку. Береги батареи. Раз в два часа контрольное прослушивание. Остальное время, спать. Смена караула каждые четыре часа.

Пашка выключил рацию. Шипение исчезло, оставив только звук ветра.

Они укладывались спать прямо тут, в столовой, на матрасах, брошенных на пол. Теплее, да и вместе не так страшно.

Пашка лежал, глядя в темноту потолка, где плясали отсветы от буржуйки. Он думал о словах Сидорова. «Жить за них». Он представил себе пустой, выжженный Питер. Исаакий без купола. Обрушенные мосты. И понял, что Ильич прав. Если он сейчас сломается, если позволит горю захлестнуть себя, то память о Светке умрет вместе с ним. Он должен стать хранителем. Свидетелем. Тем, кто потом, через годы, расскажет, какими они были.

Снаружи, за стенами, выла вьюга, занося снегом поселок, который превратился в маленький, мерцающий уголек жизни посреди ледяной пустыни мертвой планеты. Начиналась ещё одна ночь новой эры. Эры выживания.

***

Серый, словно стиранная портянка, рассвет вполз в поселок Северный нехотя. Солнца не было видно, небо затянуло плотной, низкой областью свинцовых туч, которые давили на психику не хуже радиационного фона. Но времени на рефлексию не осталось. Первый шок прошел, уступив место тупой, но деятельной обреченности. Организм, загнанный в стресс, требовал действия.

Поселок превратился в муравейник, который кто-то пнул сапогом. Хаотичное на первый взгляд движение на самом деле подчинялось жесткой логике выживания. У каждого теперь была своя «вахта», бессрочная и неоплачиваемая.

Саня Вологодский пропадал в дизельной. Оттуда, из приоткрытых ворот ангара, доносился звон ключей и трехэтажный мат. Старый советский дизель ДЭС-100, «сотка», стоял памятником прошлой эпохе. Саня, перемазанный по локоть в мазуте, вместе с местным механиком Димой, перебирал топливную аппаратуру. ЭМИ выжег нежные реле современной автоматики, и теперь мужики сращивали провода напрямую, в обход сгоревших блоков, пытаясь заставить генератор выдавать хотя бы нестабильные, но живительные киловатты.

— Давай, крути! — орал Саня, наваливаясь на рукоять. — Эфиру плесни! Еще!

Ванька Трушин нашел себя в тяжелом физическом труде. Это было лучшее лекарство от мыслей о беременной жене, оставшейся в радиоактивном пепле где-то под Воронежем у родителей. Он возглавил бригаду «лесорубов». Вместе с тремя крепкими буровиками они разбирали старый, полусгнивший барак на окраине. Древесина, пропитанная за годы грязью и смолой, была нужна для буржуек. Ваня махал топором с остервенением, вкладывая в каждый удар всю свою боль. Щепки летели веером, пот заливал глаза, но он не останавливался, пока руки не начинали дрожать от перенапряжения.

— Ваня, перекур! — кричали ему мужики.

— Больше не курю, — рычал он, снова занося колун.

Пашка Лебедев дежурил у рации. Это было самое тяжелое, сидеть в полумраке, в наушниках, и слушать агонию мира. Эфир походил на кладбище, где иногда просыпались призраки. Он ловил обрывки, мольбы о помощи из подвалов Омска, сухие доклады военных, кодированные сигналы, которые уже никто не расшифрует. Он вел журнал, записывая частоты и время, хотя и понимал, что этот архив, скорее всего, никто никогда не прочитает. Но порядок дисциплинировал.

— «Байкал-5», я «Кедр», — шептал он в микрофон. — Как слышите?

В ответ только треск статики и далекий, воющий гул ионосферы.

Женщины поселка, полная повариха тетя Валя и две пожилых кладовщицы, взяли на себя камбуз. В столовой теперь пахло не прогорклым маслом, а чем-то домашним. Они варили огромный чан каши с тушенкой, пекли лепешки из остатков муки прямо на печке. Этот запах хлеба был якорем, удерживающим рассудок людей в норме.

В кабинете начальника участка стоял сизый дым. Ковалев и Сидоров склонились над картой района, разложенной на столе. Карта была старая, еще генштабовская, с пометками карандашом.

— До «Восточного» километров восемьдесят по прямой, — водил пальцем Ковалев. — Там вахтовый поселок нефтяников был. Крупный. Склады у них серьезные. Если они уцелели…

— А если нет?

Ильич, нахмурившись, смотрел на изогнутые линии рек.

— Если там сейчас фонит так, что счетчик расплавится? Или, наоборот, народ озверел?

— Разведка нужна, Петр Ильич. Мы не можем сидеть вслепую. Зима только началась. Нам нужны медикаменты, патроны, запчасти. У нас солярки на отопление, как оказалось, хватит месяца на три, если экономить. А дальше?

— Дальше, лыжи и сани, — буркнул Сидоров. — Но ты прав. Надо знать, что вокруг.

Они обсуждали состав разведгруппы, когда снаружи послышался шум. Залаяли собаки, кто-то закричал. Дверь в контору распахнулась, впуская клуб морозного пара. На пороге стоял Игорь Васильев.

Васильев был местной легендой. Бывший десантник, прошедший вторую чеченскую, он работал в Северном начальником службы безопасности, а по совместительству, главным охотником. Крепкий, жилистый, с носом, сломанным в трех местах, он выглядел так, словно только что вышел из мясорубки.

Его белый маскхалат был забрызган бурыми пятнами, не то грязью, не то кровью. На плече висел «Тигр», гражданская версия снайперской винтовки СВД, а в руке он сжимал что-то черное, угловатое, явно не охотничье.

Следом за ним ввалились двое его подручных, молодые парни, бледные, с трясущимися руками, но целые.

— Воды дайте, — хрипло прокаркал Васильев, падая на стул.

Ковалев молча протянул ему кружку с водой. Игорь выпил залпом, вытер губы рукавом и бросил на стол свою ношу. Железо глухо стукнуло о дерево.

Перед ними лежал автомат. Но не привычный «Калашников». Странная, короткая конструкция, магазин расположен позади рукоятки управления огнем. Черный пластик, потертый, но добротный.

— Что это? — прищурился Ильич, хотя уже догадывался.

— Трофей, — выдохнул Васильев.

Он достал сигарету, но зажигалка в дрожащих пальцах никак не срабатывала. Ковалев поднес ему спичку.

— Трофей, — повторил он.

Васильев глубоко затянулся, задержал дым и медленно выпустил его в потолок.

— Китайцы, — коротко сказал мужчина.

В комнате повисла тишина, даже буржуйка, казалось, перестала гудеть.

— Ты уверен? — тихо спросил Ковалев.

— А я что, узкоглазых от наших бурятов не отличу? — огрызнулся Игорь. — Да и форма на них… «цифра» ихняя, пиксельная, серо-голубая. Спецназ или морпехи, хрен поймешь.

— Рассказывай, — потребовал Сидоров. — Подробно. Где, сколько, как.

Васильев отхлебнул еще воды, успокаиваясь.

— Пошли мы на солончаки, думали лося взять. Там распадок есть, километров пятнадцать отсюда, ветер туда редко задувает, зверь должен стоять. Идем тихо, на лыжах. Снег глубокий, но наст держит. Я первым шел, Сашка с Димоном сзади метрах в пятидесяти прикрывали.

Он похлопал рукой по прикладу своего «Тигра».

— Вижу, следы. Свежие. Не звериные. Валенки, но подошва рифленая. Идут цепочкой, грамотно, след в след. Человек пять-шесть. Я парням знак дал, затаиться. Сам в ельник, в бинокль смотрю. Думал, может, с соседней буровой мужики дурью маются или беглые какие.

Васильев скривился, вспоминая.

— Они вышли на поляну. Оборудование какое-то тащат, треноги, антенны. Говорят громко, не таясь. Я прислушался. Лающая речь. Ни слова по-русски. Китайский это, точно. Я в армии слышал перехваты, знаю, как звучит. И тут один из них меня срисовал. Глазастый, сука. Я даже шевельнуться не успел.

— И что? — поторопил Пашка, который незаметно проскользнул в комнату и теперь стоял у двери, ловя каждое слово.

— Что-что… Орать начали. Я думал, предупредят. А они сразу стволы вскинули и очередь дали. Прямо по ельнику. Ветки над головой постригли. Ну, я падать не стал, за ствол кедра ушел и в ответку. Бахнул первого, того, что с рацией был. Он сразу лег.

Васильев жестко усмехнулся.

— У меня полуоболочка, экспансивная, на медведя. Там бронежилет не поможет, кишки наружу. Остальные залегли, начали поливать. Плотность огня дикая, патронов не жалеют. Но они ж, идиоты, в лесу воевать не привыкли. В «цифре» своей на белом снегу, как мухи в сметане.

— А парни твои?

— Парни молодцы, не обосрались. Сашка с вепря, с гладкого, картечью по кустам ударил, Димон с СКС поддержал. Мы их в клещи взяли. Они, видать, не ожидали, что тут кто-то с оружием будет. Думали, тайга пустая. В общем, положили мы их. Четверых наглухо, двое уползли в овраг, гниды. Рацуху утащили с собой. Преследовать не стали, так как темнело уже, да и патронов мало.

— Бандиты? — спросил Ковалёв, вертя в руках трофейный автомат.

— Да кто их разберёт, — пыхнул дымом сигареты Васильев. — В форме, с оружием, а там… Документов при них не было, жетонов тоже. Лица молодые, злые. Но подготовка есть, двигались грамотно, перекатами.

Ковалев положил автомат на стол.

— Это QBZ-95, — проговорил он. — «Тип 95». Штатное оружие НОАК. Калибр 5.8 миллиметров. Патрон редкий, у нас такого днем с огнем не сыщешь.

— Вот и я говорю, — кивнул Васильев. — Трофей бесполезный, пока патроны в магазине есть — стреляет, а дальше дубина. Но сделан качественно, пластик крепкий.

— Значит, регулярные части, — подытожил Ильич.

Лицо его закаменело.

— Хреново.

Васильев вдруг ударил кулаком по столу. Глаза его налились кровью.

— Партнеры стратегические! Я бате своему покойному не верил. Он же мне рассказывал! Он на Даманском служил в шестьдесят девятом. Срочником был. Рассказывал, как эти твари с того берега из репродукторов орали про вечную дружбу, а потом «Градами» наших накрыли! Батя говорил: «Игорек, китаец тебе улыбается, пока у тебя автомат заряжен. Как только отвернешься, нож в спину». А мы… Наши дурни правители… Газопроводы им строили! Лес продавали за копейки! Думали, спина прикрыта!

Он сплюнул на пол, не стесняясь начальства.

— Вот она, спина прикрытая. Пришли. Видят, что медведь кровью истекает, и решили шкуру делить, пока теплый. Шакалы!

— Если это часть войск, то плохо, — задумчиво протянул Сидоров, игнорируя эмоциональный всплеск охотника. — Это значит, интервенция. Оккупация Сибири. Они ведь давно на наши ресурсы облизывались.

— А если мародеры? — с надеждой спросил Ковалев. — Дезертиры? Ну, отбились от части, жрать хотят?

— То и хрен с ними, — отрезал Васильев. — Если дезертиры, перестреляем как куропаток. Они леса не знают, мороза боятся. А вот если это разведка переднего края… Тогда нам всем хана. Против армии мы с берданками не попрем.

— Думаешь, они полезут к нам? — спросил Ковалев. — Они ведь наши друзья были до войны. Официально.

Ильич поглядел на Ковалёва тяжелым, свинцовым взглядом и пожал равнодушно плечами.

— Да какие друзья, Андреич, не смеши. В политике друзей нет, есть интересы. России больше нет, есть территория. Богатая, пустая территория. А у них полтора миллиарда ртов и выжженная земля на юге. Куда им идти? Только на север. К воде, к лесу, к нефти. К нам.

В кабинете стало совсем неуютно. Осознание того, что они теперь не просто выжившие в апокалипсисе, а партизаны на собственной земле, давило на плечи.

— Ладно, — прервал молчание Сидоров. — Панику отставить. Игорь, все трофеи сдай в оружейку. Парням своим скажи, языком не трепать. Скажи, браконьеры были, буряты залетные. Не надо народ пугать раньше времени. И усиль караулы. С сегодняшней ночи, по двое на пост. Сектора обстрела расчистить.

— Понял, — кивнул Васильев, поднимаясь. — Сделаем. Но Ильич… если они придут серьезно…

— Будем решать проблемы по мере поступления, — жестко сказал геолог. — Иди.

Остаток вечера в Северном прошел в тревожном напряжении. Слухи, конечно, поползли. Веддь шила в мешке не утаишь, особенно когда трое мужиков возвращаются из леса с боевым трофеем. Но люди старались не обсуждать это вслух, загоняя страх поглубже, в работу.

На следующий день, как и в предыдущий, стемнело рано. Ветер немного стих, но мороз придавил еще сильнее, опустившись до минус тридцати пяти. Деревянные конструкции бараков трещали, словно от боли.

Главная новость пришла перед ужином, и она была хорошей. Ангар дизельной озарился ярким, ровным светом. Лампочка над входом, до этого мертвая, вдруг мигнула, разгорелась в полнакала, а потом вспыхнула желтым, уверенным сиянием.

— Есть! — заорал Вологодский так, что слышно было на другом конце поселка. — Работает, зараза!

Люди высыпали из бараков. В окнах столовой и конторы зажегся свет. Не тусклый свет керосинок, а настоящий, электрический свет. Он казался чудом. Словно кусочек цивилизации вернулся к ним.

В столовой, где собрались на ужин, настроение было приподнятым. Электричество давало иллюзию, что все можно починить. Что мир можно склеить обратно.

— Ай да Саня, ай да Кулибин! — хлопал механика по плечу дядя Миша. — Золотые руки!

Саня сидел усталый, черный от копоти, но счастливый. Он ел гречку, и руки у него дрожали от усталости, но улыбка не сходила с лица.

— Там радиатор течет немного, — объяснял он. — И обороты плавают, регулятор-то механический пришлось колхозить из пружины от раскладушки. Но жить будет. Главное, солярку беречь.

Пашка Лебедев смотрел на электрическую лампочку под потолком. Обычная «ильича», 60 ватт, покрытая пылью. Но она горела. Нить накаливания светилась, разгоняя тьму.

Ему вдруг стало легче. Китайцы, радиация, разрушенные города, все это было где-то там, во тьме. А здесь был свет. Здесь находились люди, которые не сдались.

Поздним вечером, когда основная суета улеглась, Ильич подошел к Пашке.

— Ну что, связист. Свет дали. Попробуем твою «Ангару» от сети запитать? Может, мощности побольше дадим, кого подальше услышим?

— Попробуем, Петр Ильич, — кивнул Пашка.

Они снова сели у рации. Стабильное питание сделало эфир чище. Треск ушел на задний план.

И снова потянулась череда голосов. Но теперь среди панических криков они выловили кое-что важное.

— …говорит Иркутск, центр управления кризисными ситуациями…

голос диктора был твердым. Явно военным.

— …формируются конвои безопасности. Точки сбора для гражданского населения… Координаты… Повторяю… В районе Байкала сохраняется очаговая власть… Организовано сопротивление мародерам и…

Тут голос на секунду запнулся.

— …неустановленным вооруженным формированиям с юга. Всем, кто может держать оружие, прибыть на пункты сбора…

— Слышал? — сжал плечо Пашки Ильич. — «Неустановленные формирования». Значит, Васильев оказался прав. Началось.

— Что будем делать, Ильич? — спросил Пашка.

— Жить, Паша. Жить и кусаться. Мы геологи. Мы эту землю ногами прошли, каждый камень знаем. Хрен они нас отсюда выкурят.

Он выпрямился во весь рост, поправил воротник свитера.

— Завтра начинаем укреплять периметр. Ваня с лесорубами пусть валят лес не на дрова, а на засеки. Поставим растяжки с сигнальными ракетами. И надо провести ревизию всего оружия. Каждый ствол на счету. Спи спокойно, связист. Завтра будет тяжелый день.

Пашка снял наушники. Лампочка под потолком слегка мигнула, но продолжила гореть. В Северном наступала ночь, но теперь это была не ночь отчаяния, а ночь подготовки к обороне.

***

Серый, мутный рассвет едва пробивался сквозь заиндевевшее стекло аппаратной, когда динамик «Ангары» вдруг перестал шипеть белым шумом и выплюнул четкий, ритмичный позывной.

Пашка, дремавший, положив голову на сгиб локтя, подскочил, едва не смахнув кружку с остывшим чаем. Сердце тревожно заколотилось. Он схватил тангенту, пальцы дрожали.

— «Байкал», я «Северный»! Слышу вас на тройку! Прием!

— «Северный», говорит «Рубин-4». Дайте старшего. Код красный. Повторяю, код красный. Жду две минуты.

Пашка пулей вылетел из конторы. Морозный воздух обжег легкие, мгновенно выбив остатки сна. Он несся к жилому балку, где спал Ильич, скользя по наледи.

— Петр Ильич! Ильич!

Он забарабанил кулаком в железную дверь, обшитую войлоком.

— Вставайте! Связь! Военные!

Через секунду дверь распахнулась. Сидоров стоял в накинутом на плечи тулупе, в кальсонах, борода всклокочена, но глаза уже ясные, цепкие.

— Кто?

— Позывной «Рубин». Требуют старшего. Говорят, код красный.

Ильич не стал задавать лишних вопросов. Он лишь кивнул и, на ходу всовывая ноги в валенки, крикнул в соседнюю дверь:

— Ковалев! Подъем! У нас гости в эфире!

В контору они влетели втроем, запыхавшийся Пашка, мрачный Ильич и Ковалев, на ходу застегивающий пуговицы на ватнике. Следом, бесшумно, как тень, скользнул Васильев. Он, казалось, вообще не спал. Всегда был одет, при оружии и готов к неприятностям.

В аппаратной гудело. Электрическая лампочка подрагивала от перепадов напряжения. Санин генератор работал на пределе.

Ильич сел к рации, надел наушники, поправил микрофон.

— «Рубин», я «Северный». Сидоров у аппарата. Начальник геологической партии. Рядом комендант поселка Ковалев. Слушаем.

Сквозь треск помех прорвался голос. Это был не мальчишка-радист, а человек, привыкший отдавать приказы. Голос был уставшим.

— Сидоров… Хорошо, что живы. Я генерал-майор Разин. Записывай, геолог. Времени мало.

Ильич придвинул к себе журнал, взял карандаш.

— Пишу, товарищ генерал.

— Обстановка по стране критическая. Центральное командование молчит третьи сутки. Москвы нет. Питера нет. Екатеринбург, сплошная зона отчуждения. По нашим данным, ядерные удары нанесены по всем ключевым узлам. Но армия не уничтожена. Мы перегруппировываемся.

В тесной комнатке повисла тишина, тяжелая, как могильная плита. Пашка видел, как побелели костяшки пальцев Ковалева, сжавшего спинку стула.

— Теперь по вашему квадрату, — продолжил Разин. — Мы фиксируем движение моторизированной колонны со стороны границы. Это не мародеры, мужики. Это регулярные части НОАК. Северная группировка прорыва.

— Китайцы… — выдохнул Сидоров.

— Так точно. Они идут по зимникам, используют технику высокой проходимости. Цель — захват уцелевших объектов инфраструктуры, складов ГСМ и буровых. Им нужно топливо и база для зимовки. Ваш поселок у них на пути.

— Сколько их? — хрипло спросил Ковалев, наклоняясь к микрофону.

— По данным разведки беспилотника, который мы потеряли час назад, усиленная рота. Около пятнадцати единиц техники. БМП, грузовики с пехотой, возможно, пара легких танков или колесных штурмовых орудий. Численность личного состава, до полутора сотен.

— Полторы сотни… — эхом отозвался Ильич. — А у нас тридцать мужиков и пять карабинов.

— Слушайте внимательно, — перебил генерал. — Мы знаем ваше положение. В восьмидесяти километрах от вас, в поселке Восточный, сейчас разворачивается мой сводный батальон. Мы собираем всех, кто выжил и сохранил боеспособность. У нас есть броня, есть артиллерия. Но…

Разин сделал паузу, и сквозь эфир было слышно, как он тяжело вздохнул.

— Но мы не успеем к вам прямо сейчас. Зимник между нами переметен, техника идет медленно. Нам нужно время. Часов шесть, может, восемь. Если китайцы займут Северный, они закрепятся, и выкурить их оттуда будет стоить нам большой крови. А у нас каждый солдат на вес золота.

— Что вы предлагаете, товарищ генерал? — прямо спросил Сидоров, хотя уже знал ответ.

— Держитесь. Вы должны задержать их. Связать боем. Не дать пройти маршем. Заставьте их развернуться в боевые порядки, заставьте тратить время. Каждая минута, которую вы выиграете — это спасенные жизни. Я отправляю к вам передовую группу на снегоходах, они подойдут раньше основных сил, помогут огнем. Но основной удар примете вы.

— У нас из оружия, охотничьи стволы и один трофейный автомат без патронов, — вклинился Васильев. — Куда нам с пукалками против БМП?

— Включите голову! — рявкнул Разин, и динамик жалобно хрюкнул. — Вы русские мужики или кто? Вы на своей земле. Используйте местность. Жгите мосты, валите лес, лейте воду. У вас там промзона, склады взрывчатки есть? Геологи, у вас сейсмика была?

— Есть аммонал, — медленно сказал Ильич. — Ящиков десять осталось.

— Вот! Сделайте им ад. Не вступайте в прямой огневой контакт, вас перещелкают. Бейте из засад, минируйте, жгите. Ваша задача, не победить, а остановить. Вы меня поняли?

— Поняли, — встрял Ковалев.

Голос его звучал глухо.

— Держитесь, мужики. Конец связи.

Эфир снова заполнился треском. Сидоров медленно снял наушники. В ушах все еще звучал голос генерала: «Не победить, а остановить».

Васильев отошел от стены, достал сигарету, но не прикурил. Просто размял табак пальцами.

— Куда нам… — покачал он головой, глядя в пол. — Полторы сотни профи. С тепловизорами, с броней, с минометами. Мы для них, просто досадная помеха. Лежачий полицейский.

Он говорил это самому себе, но услышали все.

— Мы хотя бы попытаемся, — вздохнул Ковалев.

Он потер лицо ладонями, словно умываясь.

— Выбора-то нет, Игорь. Либо мы их тормозим и ждем наших, либо они нас раскатают гусеницами и пойдут дальше, на Восточный. А там тоже люди. А потом уже…

Ильич встал. Вся его сутулость исчезла. Теперь перед ними стоял не просто геолог, а начальник партии, человек, привыкший отвечать за жизни людей в тайге.

— Так. Сопли подобрать. Пашка, рацию на дежурный прием. Ковалев, собирай людей в столовой. Всех. И баб тоже. Васильев, дуй на склад, вскрывай ящики с аммоналом и детонаторами. Саня, глуши дизель на профилактику, нам нужна полная мощность через два часа.

— Сделаем, — коротко бросил Васильев, и в его глазах загорелся злой, холодный огонек. Десантник проснулся.

Через двадцать минут столовая была набита битком. Люди стояли в проходах, сидели на столах. Те, кто не спал, были хмурыми, те, кого разбудили, испуганными.

Ковалев вышел на середину. Он не стал забираться на стул или трибуну. Встал просто так, руки в карманах ватника, шапка сдвинута на затылок.

— Мужики… — начал он. — Женщины…

Говорил он тихо, но в полной тишине его слышал каждый.

— Новости хреновые. К нам идут гости. Не званые. Китайская армия.

По толпе пронесся вздох. Кто-то из женщин всхлипнул.

— Спокойно! — поднял руку Ковалев. — Они идут сюда не чай пить. Они идут забрать наше. Наше тепло, нашу еду, нашу землю. Генерал Разин вышел на связь. Наши войска живы. Они идут к нам на помощь.

Он посмотрел в глаза людям. В глаза Петровича, старого сварщика. В глаза тети Вали, поварихи. В глаза молодых парней-помбуров.

— Помощь будет. Но не сейчас. Им нужно время. А времени у нас нет. Если мы пропустим китайцев, они дойдут до Восточного и ударят нашим в спину. Если мы сбежим в лес, замерзнем.

Ковалев помолчал. Он не умел говорить красиво. Он говорил как есть.

— Родины большой больше нет, братцы. Москвы нет. Телевизора нет. Президента нет. Родина теперь — это вот этот поселок. Это балки наши. Это могилы близких в разрушенных городах. Это мы с вами. Больше никого. Если мы сейчас не упремся, то всё зря было. Вся жизнь наша зря.

Он говорил без пафоса, просто и страшно.

— Нам не надо умирать героями. Нам надо выжить и не пустить супостата. Продержаться до вечера. Сможем?

— А чем воевать-то, Андреич? — крикнул кто-то из задних рядов. — Лопатами?

Вперед вышел Сидоров.

— Головой, — отрезал он. — Мы геологи или кто? Мы в тайге с одним ножом выживали. А тут у нас техника, склады, мастерские.

Ильич развернул на столе план поселка.

— Значит так. Слушать всем. Демократия кончилась. Вводим военное положение. Приказы не обсуждаются.

Люди подались вперед. Страх отступал, вытесняемый конкретикой задачи. Когда мужик знает, что делать, ему не страшно, ему некогда.

— Васильев! — скомандовал Сидоров. — Докладывай план обороны.

Игорь Васильев подошел к столу. Он уже успел где-то раздобыть лист ватмана и набросать схему карандашом.

— У нас есть преимущество, — начал он по-деловому. — Рельеф. Зимник подходит к поселку через узкую горловину между двумя сопками. Справа — скала, слева — болото, хоть и замерзшее, но тяжелую технику не выдержит. Они попрут по дороге. В колонну.

— И что? — спросил Вологодский.

— Мы превратим эту дорогу в каток, — усмехнулся Васильев. — Саня, у тебя пожарная помпа на ходу?

— Обижаешь. На базе «Урала».

— Отлично. Сейчас же гонишь ее к горловине. Бурим лед на ручье, забираем воду и заливаем подъем перед въездом. Слой за слоем. На морозе в сорок градусов через час там будет ледяная горка. Гусеницы, может, и возьмут, а вот колесная техника встанет.

— Принято, — кивнул Саня.

— Дальше, — продолжил Васильев. — Петр Ильич, аммонал.

— Готов.

— Закладываем фугасы. Не на дороге. Они там миноискателями пройдут. Закладываем на склонах сопок. Когда колонна втянется в низину, рвем заряды. Вызываем искусственную лавину. Камни, снег, деревья, все вниз. Если повезет, завалим головную и замыкающую машину. Запрем их в коробочке.

— А чем жечь будем? — спросил молодой парень, тот самый, которого недавно Ильич тряс за грудки. Сегодня он выглядел собранным.

— Коктейли, — ответил Ковалев. — Тетя Валя, девчата! Собирайте все пустые бутылки. Стеклотару. На складе ГСМ берете отработку, бензин, солярку. Я дам рецепт смеси, чтобы липла и горела долго. Делаем запасы.

— Васильев, у нас бульдозеры есть, — вспомнил один из трактористов. — «Комацу» тяжелый.

— Вот! — ткнул пальцем в карту Игорь. — «Комацу» обшиваем листами железа. Что найдете, бочки режьте, ворота снимайте. Делаем эрзац-броню на кабину и двигатель. Ставим его в засаде, за ангаром. Если прорвутся, тарань. Сталкивай с дороги. Твоя задача, создать пробку из металлолома.

— А стрелять? — спросил Ваня Трушин. — У меня «Вепрь» 12-го калибра.

— Стрелки, — обвел взглядом присутствующих Васильев. — Все, у кого есть нарезное, ко мне. Будем делать снайперские лежки. Задача, бить по оптике, по приборам наблюдения, по командирам, если высунутся. Гладкие стволы в резерв, на ближний бой в застройке. Стрелять только наверняка! Патроны беречь как зеницу ока.

— И последнее, — добавил Ильич. — Сейсмокосы. Провода с датчиками.

— Зачем? — не понял кто-то.

— Раскидаем их по лесу на подступах. Подключим к станции. Будем слышать их шаги за километр. Никто незамеченным не подойдет. Мы будем знать, где они, раньше, чем они нас увидят.

Ковалев снова обвел взглядом зал.

— Всё ясно?

— Ясно, — ответил ему разноголосый гул.

В этом гуле уже не было паники. Была злость.

— Тогда за работу. Времени в обрез.

Поселок Северный взорвался деятельностью. Если бы кто-то посмотрел сверху, он увидел бы, как маленькие фигурки людей снуют между зданиями, как муравьи, восстанавливающие муравейник перед грозой.

В гараже визжали «болгарки» и сыпались снопы искр. Бригада сварщиков под руководством матерого дяди Миши «одевала» тяжелый бульдозер «Комацу» в доспехи. На кабину наваривали куски стальных труб, листы рифленого железа, решетки из арматуры. Монстр получался уродливым, похожим на технику из «Безумного Макса», но внушительным.

— От кумулятивного не спасет, — ворчал дядя Миша, приваривая очередной лист, — но от пулемета прикроет. Главное, стекло смотровой щелью заменить.

На улице женщины таскали ящики с пустой тарой. На складе ГСМ Ковалев лично смешивал адскую смесь, бензин, масло, немного алюминиевой пудры для температуры и натертое хозяйственное мыло для загустения.

— Аккуратнее, девчата, — наставлял он. — Тряпку пропитываем, затыкаем плотно, но так, чтобы хвост торчал. Это не игрушки.

Пашка с Ильичом и двумя взрывниками возились с аммоналом. Оранжевые брикеты взрывчатки укладывали в пластиковые мешки, обматывали скотчем вместе с кусками арматуры и болтами, для осколочного эффекта.

— Электродетонаторы все проверил? — спрашивал Ильич, работая быстро и четко.

— Все в норме, цепь звонится, — отвечал взрывник, молодой парень с посеревшим лицом, но мозолистыми руками.

Они погрузили адские подарки в кузов внедорожника и рванули к горловине въезда.

Там уже вовсю работал Саня Вологодский. Пожарный «Урал» ревел, выплевывая струю воды на дорогу. Вода мгновенно схватывалась, превращая наклонный участок зимника в зеркало. Саня, стоя на ветру, в ледяных брызгах, руководил процессом, как дирижер.

— Еще слой! — кричал он. — Чтобы они даже тут на карачках ползли!

Васильев с группой охотников ушел в сопки. Они готовили лежки. Выбирали места за валунами, маскировали их снегом, расчищали сектора обстрела, спиливая мелкий кустарник, чтобы не мешал пуле.

— Помни, — учил он Трушина, который сжимал свой «Вепрь». — В лоб не бей. У них броники. Бей по ногам, бей в шею, в лицо. Если видишь триплекс на броне, стреляй по стеклу. Ослепи машину, и она станет бесполезной.

В лесу, на флангах, геологи разматывали сейсмические косы. Тонкие провода змеились под снегом, датчики-геофоны втыкались в мерзлую землю. Теперь любое движение, будь то шаг человека или гусеница танка, отобразится на экране станции в поселке.

Ветер усиливался, заметая следы, помогая людям. Природа словно решила встать на их сторону, или же просто готовила декорации для кровавой драмы.

Пашка, закончив с прокладкой проводов, вернулся к рации. Он слушал эфир. Китайцы молчали. Они соблюдали радиомолчание перед атакой. Это было плохим знаком. Значит, идут профессионалы, дисциплинированные и опасные.

Но Северный уже не был просто точкой на карте. Он превратился в ежа, ощетинившегося иглами, готового дорого продать свою жизнь. В воздухе пахло соляркой, сваркой и решимостью. Русские мужики готовились к драке. Самой главной драке в своей жизни.

***

Мир сузился до прорези прицела и мерзлого наглазника, от которого немилосердно тянуло холодом прямо в глазное яблоко. Тайга не просто шумела. Она стонала под тяжестью циклона, словно живое существо, которому ломают кости. Снег повалил стеной, плотной, липкой, забивающей ноздри и лепящей белые маски на лица живых, словно пытаясь заранее превратить их в мертвецов. Небеса, казалось, решили окончательно похоронить этот безумный, растерзанный войной мир под гигантским белым саваном, чтобы не видеть того безобразия, что должно было случиться внизу.

Ветер выл, срывая верхушки сугробов, и, к счастью для защитников Северного, дул с северо-запада, прямо в лицо тем, кто приближался по единственной дороге. Это была маленькая, но важная милость природы, последняя подачка перед адом. Оптические приборы врага слепли, тепловизоры теряли эффективность в плотной снежной взвеси, превращаясь в бесполезные экраны с серой рябью, а ледяная крошка секла глаза вражеской пехоте, заставляя щуриться и опускать головы.

Пашка Лебедев, лежавший в секрете на склоне, пошевелил пальцами ног в валенках. Чувствительность уходила. Это было плохо. Если начнется мясорубка, бегать на онемевших обрубках будет сложно. Он сунул руку за пазуху, достал почти каменную галету из сухпайка и сунул в рот, пытаясь размягчить её слюной. Желудок свело спазмом, но надо было заставить себя поесть. Топливо. Организму нужно топливо, чтобы убивать.

Час икс приближался, но первыми пришли свои.

Сквозь вой ветра со стороны сопок прорезался высокий, злой визг двухтактных моторов. Сначала караульные напряглись, сжимая замерзшими пальцами оружие, но сейсмические датчики показали, техника легкая, идут быстро, не крадучись.

На площадь перед конторой вылетели шесть снегоходов «Yamaha Viking» и два отечественных «Бурана». Наездники были упакованы в белые маскхалаты поверх бронежилетов, лица скрыты балаклавами и тактическими очками.

— Кто старший? — спрыгнул с головной машины крепкий боец.

Движения у него были скупые, хищные. На груди висел короткий «АК-12» с подствольником и коллиматором, обмотанный белой маскировочной лентой так, что виднелся только дульный тормоз и спусковой крючок.

К нему шагнул Ковалев, скрипя снегом. Рядом, поправляя лямку старой охотничьей двустволки, встал Васильев. Контраст оказался разительным. Ополченцы в ватниках и разномастном камуфляже выглядели как партизаны 41-го года рядом с пришельцами из будущего.

— Ковалев, комендант, Васильев, начбез, — представились они.

— Лейтенант Воронин, разведбат 34-й мотострелковой, — в свою очередь представился боец, стягивая тактические очки.

На лице остался красный след от уплотнителя. Глаза у него были воспаленные от ветра и бесконечной дороги, но взгляд цепкий, изучающий. Он словно рентгеном просветил оборону поселка и сразу отметил все слабые места.

— Генерал Разин прислал. Мы авангард. Основные силы, танковая рота и мотострелки на БТРах, вязнут в перемётах в распадке Змеином. Техника тяжелая, не проходит. Будут часа через четыре, не раньше. Если вообще прорвутся.

— Четыре часа… — процедил Васильев, сплюнув в снег. — Нас за четыре часа на молекулы разберут.

— Не разберут, если сопли жевать не будем, — жестко отрезал Воронин. — Моя задача, усилить вас и обеспечить корректировку огня, когда «боги войны» подтянутся.

Он махнул рукой своим. Бойцы, не дожидаясь команды, уже споро скидывали брезент с саней-волокуш.

— Чем порадуете? — кивнул Васильев на груз.

В его глазах блеснула надежда.

— Не густо, но пободрее, чем ваши берданки, — усмехнулся лейтенант, подходя к саням. — Три единых пулемета «Печенег», машинки звери, не перегреваются. Два РПГ-7В2 с «карандашами», есть термобары, есть тандемные кумулятивы, броню жгут на ура. Цинки с «пятеркой» и «семеркой» бронебойными, ящик «феньки» и «РГД». Ну и по мелочи, «Мухи» одноразовые, штук десять. И еще…

Воронин достал из кофра длинную винтовку, хищную и черную.

— СВ-98. Кто у вас самый глазастый?

— Пашка Лебедев, — не задумываясь ответил Ковалев. — Он белку в глаз бьет.

— Дай ему. И пару моих снайперов в усиление, у них «Винторезы» с ночниками.

— Золото, а не груз, — выдохнул Васильев, поглаживая холодный металл пулемета. — Распределяем быстро. Пулеметы на фланги, на господствующие высоты, сделать перекрестный сектор. Гранатометы в центр, к ледяной ловушке, но замаскировать так, чтобы даже мышь не просекла. Лейтенант, твои люди работают с тяжелым, мои охотники бьют по пехоте, отсекают её от брони.

— Принято. Показывай карту, батя. Времени нет.

Работа закипела с новой силой. Прибытие спецов, пусть их было всего двенадцать человек, подняло боевой дух ополченцев на недосягаемую высоту. Теперь они чувствовали себя не жертвами, а частью армии.

В конторе, превращенной в штаб, пахло застарелым табаком, потом и оружейным маслом. Воронин разложил на столе планшет, тыча пальцем в схему поселка, нарисованную от руки фломастером. Никто из них о ядерном апокалипсисе не говорил. Сейчас не время.

— Смотрите сюда, — указал он командирам ополчения. — Они пойдут клином. Стандартная тактика НОАК (Народно-освободительная армия Китая) при зачистке населенных пунктов. Вперед пустят легкую броню для вскрытия огневых точек. Если вы начнете палить по первой же машине из всего, что есть, мы трупы. Первую пропускаем. Бьем по замыкающим в секторе обстрела, создаем пробку.

— А если они пехоту рассыплют веером до захода техники? — спросил Ильич, протирая очки тряпочкой.

— Не рассыплют. Снег глубокий, минус тридцать за бортом. Они не идиоты морозить личный состав. Будут держаться брони до последнего. Вот тут.

Воронин обвел красным маркером поворот у дизельной.

— у вас мертвая зона. Сюда пулемет надо, иначе они обойдут и ударят в тыл.

— Там дядя Миша свой трактор поставил, как баррикаду, — заметил Ковалев.

— Трактор? — скривился лейтенант. — Это не укрытие, это гроб. Уводите людей оттуда.

В это время на улице бойцы спецназа проводили экспресс-инструктаж для местных.

— Смотри, мужик, — объяснял молодой сержант бородатому геологу, показывая, как держать «Муху». — Скобу откидываешь, чеку выдергиваешь, на плечо кладешь. Главное, сзади никого не должно быть, иначе струей сожжешь к херам собачьим. И целься под башню, понял? Под башню!

Ополченцы кивали, впитывая информацию. Страх уходил, вытесняемый деловитой суетой. Теперь это было не стадо овец перед бойней, а стая волков, готовящаяся дорого продать свои шкуры.

Пашка Лебедев, получив пару гранат Ф-1 и пачку патронов к своему оружию, занял позицию на склоне сопки, за нагромождением валунов. Рядом с ним устроился один из разведчиков с «Винторезом». Снизу, с дороги, их было не заметить, зато им сектор обзора открывался отличный. Вся горловина въезда как на ладони.

— Идут, — прозвучал сухо голос Ильича в рации, без эмоций. — Сейсмика зашкаливает. Дистанция два километра.

Сидоров смотрел на экран старенького ноутбука, подключенного к сейсмодатчикам. Кривая на мониторе прыгала, рисуя рваные пики.

— Тяжелые, — прошептал он, и капля пота скатилась по его виску, несмотря на холод в блиндаже. — Очень тяжелые. Это не просто колонна снабжения. Это штурмовая группа.

На позициях воцарилась тишина. Такая плотная, что, казалось, ее можно резать ножом. Слышно было только, как ветер свистит в пустых глазницах окон разбитых домов да где-то жалобно скулит привязанная собака, чувствуя беду.

Пашка Лебедев снял варежку, сунул руку под мышку, грея пальцы. Спусковой крючок нужно чувствовать кожей. Он перевел взгляд на спецназовца с «Винторезом». Тот лежал абсолютно неподвижно, сливаясь с сугробом. Даже дыхание его было незаметным. Выдох уходил в шарф.

— Страшно? — одними губами спросил Пашка.

Боец скосил глаза, но головы не повернул. В его взгляде не было страха, только ледяное спокойствие хирурга перед сложной операцией.

— Не думай, а просто работай, — едва слышно ответил он. — Они такие же люди. Мерзнут, боятся и умирают. Помоги им умереть.

Ветер донес низкий, утробный гул дизелей, перекрывающий свист вьюги. Земля под Пашкой мелко задрожала.

— Всем, полная готовность! — рявкнул в эфир Ковалев. — Огонь без команды не открывать. Ждем, пока головная машина не влетит на каток. Васильев, подрыв по моему сигналу!

Из снежной мглы, вспарывая пелену мощными светодиодными фарами, начали выплывать угловатые хищные силуэты. Первой шла БМП ZBD-04А. Это была серьезная машина, с навесной динамической защитой, хищным хоботком 100-мм орудия и спаренной 30-мм автопушкой. Башня дергано поворачивалась из стороны в сторону, словно механическая голова насекомого. Оптика бликовала синим. За ней, держа дистанцию в пятнадцать метров, ползли два колесных бронетранспортера ZBL-08, ощетинившиеся крупнокалиберными пулеметами, и крытые грузовики «Shaanxi».

Пехота не спешивалась. Они берегли тепло, надеясь на броню и скорость. Двигатели ревели натужно, выплевывая черный выхлоп, который тут же смешивался с белым снегом.

— Терпеть… — шептал Васильев, глядя в бинокль так, что побелели костяшки пальцев. — Не стрелять… Пусть втянутся…

БМП въехала на участок, залитый Саней Вологодским. Хитрый план сработал идеально. Свежий снег припорошил лед, сделав его невидимым. Гусеницы головной машины сначала вгрызлись в покрытие, но потом, на крутом уклоне, многотонная махина потеряла сцепление.

Водитель-механик БМП, видимо, запаниковал. Он газанул, пытаясь рывком преодолеть подъем. Это была ошибка. Левая гусеница бешено провернулась на зеркальном льду, полируя его до блеска, а правую повело юзом. БМП мотнуло, как детскую игрушку. Её начало разворачивать поперек узкой дороги, боком к склону.

Задний БТР не успел среагировать. Водитель ударил по тормозам, колеса заблокировались, и тяжелая машина по инерции, как на санках, въехала в корму БМП.

Удар! Скрежет сминаемого металла, звон лопнувшей фары. Колонна встала. Задние грузовики начали сбиваться в кучу.

— Давай, жми!!! — заорал Ковалев в рацию так, что чуть не порвал связки.

Ильич, сидевший с допотопной взрывной машинкой КПМ-1А, резко крутнул ручку. Индикатор вспыхнул красным.

БА-БАХ!

Взрывы строенных фугасов на склонах сопок не просто разорвали воздух, они ударили по барабанным перепонкам ватным молотом. Тонны снега, скальных обломков и мерзлого грунта, подброшенные аммоналом, медленно, словно в замедленной съемке, отделились от склона и рухнули вниз.

Это была не классическая лавина, а рукотворный камнепад. Он накрыл третью и четвертую машины в колонне, грузовики с тентами. Кабины сплющило в мгновение ока, кузова переломило, как спички. Хвост колонны оказался намертво отрезан от головы.

— Огонь!!! Гаси их!!!

Поселок Северный, секунду назад мертвый и тихий, взорвался огненной яростью. С флангов заговорили ПКМ разведчиков. Длинные очереди трассирующими пулями прошивали тенты грузовиков, высекали искры из брони.

— Получи, сука! — орал Ваня Трушин, разряжая магазин «Вепря» картечью в сторону пехоты, которая посыпалась из грузовиков прямо в снег.

Грохот стоял такой, что мысли вылетали из головы. «Печенеги» спецназа запели свою смертельную песню. Длинные, жадные очереди вспарывали брезент уцелевших грузовиков, превращая их в решето. Было видно, как внутри кузовов дергаются тела, как брызжет кровь на серую ткань тентов.

Один из китайских солдат, вывалившийся из люка БТРа, еще в воздухе получил пулю в шею. Фонтан крови ударил на белую броню. Он повис тряпичной куклой, но его палец, сведенный судорогой, продолжал жать на спуск автомата, посылая пули в небо.

Ваня Трушин, стоявший рядом с Ковалевым, работал как робот. Бах! Бах! Бах! Гильзы 12-го калибра летели в снег, дымясь. Он не целился, просто бил в сторону серой массы, которая пыталась найти укрытие за колесами машин. Рядом кто-то кричал от боли. Шальная пуля срикошетила от мерзлой земли и посекла ноги молодому парню. Тот катался по дну окопа, зажимая рану. Сквозь пальцы сочилось темное.

Китайцы, надо отдать им должное, среагировали мгновенно. Сработала выучка. Задымили шашки, пытаясь создать завесу, но шквальный ветер тут же сносил дым обратно, ослепляя самих стрелков. Башня головной БМП начала разворачиваться в сторону поселка, 30-миллиметровая пушка выплюнула очередь.

Снаряды прошили стену крайнего балка, как картон. Внутри что-то рвануло, брызнули осколки.

— РПГ! — крикнул лейтенант Воронин.

Боец с гранатометом приподнялся из окопа. Пш-ш-ш! Граната ушла, оставляя дымный хвост. Попадание! Кумулятивная струя ударила в борт развернувшейся БМП, прямо под башню. Взрыв боекомплекта сорвал башню, как крышку с кипящей кастрюли, и подбросил ее в воздух. Огненный столб взметнулся к небу.

Но врагов было много. Слишком много.

Задние машины, не попавшие в завал, начали огрызаться. Ударили минометы. Мины падали хаотично, но густо.

Пашка, прижавшись щекой к прикладу, ловил в прицел фигурки в серо-голубом камуфляже. Они казались игрушечными.

Выдох. Выстрел.

Один из солдат, бежавший к укрытию, споткнулся и упал лицом в снег. Пашка передернул затвор. Руки делали все сами, мозг отключился, осталась только холодная механика убийства.

Выстрел.

Еще один упал.

— Не лезьте, гады, к нам, — бормотал он.

Внизу кипел ад. Китайская пехота, прикрываясь броней уцелевших БТР, пошла в атаку. Они двигались перебежками, профессионально, подавляя огневые точки шквальным огнем из автоматов.

— Левый фланг! Они обходят по руслу ручья! — кричал в рацию Васильев.

Там, в окопе, сидели геологи Потапенко и Николаич. У них были только двустволки и несколько «коктейлей Молотова».

— Держим! — хрипел в эфире Потапенко. — Жарко тут!

Китайский пулеметчик накрыл их позицию плотным огнем, не давая поднять головы. А потом туда прилетела мина. Пашка видел вспышку. Взрыв разметал бруствер. Рация замолчала.

— Потапенко! Николаич! — кричал Ильич. — Ответьте!

Тишина. Только треск помех.

— Минус двое, — сухо констатировал боец рядом с Пашкой и выпустил очередь из «Винтореза», снимая того самого пулеметчика.

Тем временем в центре назревал прорыв. Один из китайских колесных танков, штурмовое орудие PTL-02, сумел объехать горящую БМП. Его 100-миллиметровая пушка ударила прямой наводкой по зданию дизельной. Стену разнесло в крошево. Свет в поселке мигнул и погас.

— Саня! — заорал в рацию Пашка.

— Живой я! — отозвался Вологодский, кашляя. — Контузило малость. Дизелю хана! Генератор в хлам!

Китайская пехота под прикрытием танка рванула вперед, к первым домам. Если они войдут в застройку, то конец.

И тут, перекрывая канонаду, взревел дизельный зверь. Звук оказался другой, низкий, рокочущий, родной.

В кабине старого «Комацу» дядя Миша перекрестился, поцеловал приклеенную к приборной панели иконку Николая Чудотворца и до отказа вдавил педаль газа.

— Ну, ласточка, не подведи… Послужи старику последний раз!

Из-за разрушенного ангара, лязгая гусеницами и выпуская в небо клубы жирного черного дыма, вылетел бульдозер. Обшитый ржавым листовым железом, с наваренными арматурными решетками на стеклах, он был похож на постапокалиптического носорога.

Китайцы опешили. Они ожидали гранатометов, танков, но не этого безумного тарана.

Стрелки начали поливать трактор свинцом. Пули барабанили по отвалу, как град по жестяной крыше, высекали снопы искр из наваренной брони, с визгом рикошетили в стороны. Лобовое стекло покрылось паутиной трещин, но дядя Миша, пригнувшись к самому рычагу, пер напролом. Он не видел ничего, кроме борта вражеского колесного истребителя танков PTL-02.

Башня китайской машины начала панически разворачиваться, но длинный ствол 100-мм пушки в тесном проезде зацепился за угол кирпичного здания. Кирпичи посыпались вниз, ствол заклинило. Заминка в три секунды стоила им жизни.

— За Северный, за наших!!! — заорал дядя Миша.

Его крик потонул в грохоте удара.

Бульдозер с чудовищной инерцией в 40 тонн врезался в борт колесной машины. Скрежет рвущегося металла был слышен даже на сопках. Китайский танк подбросило. Он накренился, колеса оторвались от земли. Дядя Миша не сбросил газ. Гусеницы «Комацу» буксовали, вырывая куски мерзлого грунта, двигатель выл на пределе разрыва, но трактор толкал. Толкал врага к обрыву теплотрассы.

— Падай, падла!!! — рычал старик, вцепившись в рычаги побелевшими пальцами.

Колесный танк, потеряв равновесие, завалился на бок, а затем с грохотом рухнул в овраг, перевернувшись вверх колесами.

Но триумф оказался коротким. Пехотинец с задней машины вскинул на плечо тубус одноразового гранатомета. Выстрел в упор.

Кумулятивная граната ударила прямо в кабину, прожгла самодельную защиту, как бумагу. Внутри бульдозера полыхнуло адское пламя. Тяжелая машина дернулась в последний раз и замерла. Из разбитых окон повалил густой, едкий дым, пахнущий горелой резиной и плотью.

Пашка видел это в оптику. Видел, как пламя пожирает кабину, где секунду назад сидел улыбчивый дядя Миша, угощавший его вчера табаком.

— Суки… — выдохнул он, и слезы мгновенно замерзли на ресницах, мешая целиться. — Я вас всех положу…

Бой длился уже третий час. Силы таяли.

Димка, молодой парнишка-взрывник, выскочил из укрытия, пытаясь бросить связку гранат под гусеницы прорвавшегося БТРа. Он не добежал всего пару метров. Очередь из крупнокалиберного пулемета перерезала его пополам. Он упал, а гранаты покатились по снегу, так и не взорвавшись.

Китайцы давили массой. Их профессионализм брал верх над яростью ополченцев. Они уже заняли крайние дома и методично выжигали защитников.

Ильич понимал: это конец. Оборона рассыпалась, как карточный домик. Левый фланг молчал, центр был смят. Он сидел в траншее у штаба, прижимая к груди автомат. Вокруг него лежали гильзы и тела тех, кого он знал по именам.

Рядом разорвалась 60-мм мина. Ударная волна швырнула старика на мерзлую стену окопа. В глазах потемнело, в ушах зазвенело так, что мир превратился в немое кино. Он попытался вдохнуть, но в груди что-то хлюпнуло, и изо рта пошла розовая пена.

Пашка видел это в прицел. Он видел, как Ильич, его наставник, человек, заменивший отца, медленно сползает по стенке. Как его лицо исказила гримаса боли. Кровь заливала седую бороду, делая её красной на белом снегу.

— Ильич! Нет!!!

Пашка вскочил, забыв о маскировке.

— Лежать, дурак! — сдернул его вниз за разгрузку раненый спецназовец. — Ты ему не поможешь! Смотри, они уже там!

Трое китайских штурмовиков в серо-голубом камуфляже прыгнули в траншею к Ильичу. Они шли добивать. Старый геолог открыл глаза. Он видел склонившиеся над ним чужие лица, слышал чужую речь. Он не мог поднять автомат, так как руки не слушались. Но пальцы правой руки все еще сжимали гладкий бок «Ф-1» в кармане разгрузки. Кольцо он выдернул еще минуту назад.

Он посмотрел в небо, серое и равнодушное. Потом перевел взгляд на врагов и, собрав последние силы, улыбнулся кровавым ртом.

— Добро пожаловать в Россию, сынки.

Он разжал пальцы. Щелчок запала потонул в крике китайцев.

Взрыв выбросил из траншеи комья земли и изуродованные тела.

Пашка завыл. Это был не крик человека, это был вой раненого зверя. Он стрелял, перезаряжал, стрелял. Плечо, отбитое прикладом, горело огнем. Пальцы не гнулись.

Перед глазами плыло. Вместо заснеженного ада он вдруг увидел набережную Невы. Солнце, блики на воде. Светка в легком платье смеется, откидывая рыжие кудри.

«Пашка, смотри, какой кораблик!» — говорит она.

Выстрел. Китаец падает.

«Пашка, давай мороженое купим?»

Выстрел. Гильза дымится в снегу.

«Я люблю тебя, Пашка».

Щелк. Патроны кончились.

Он судорожно шарил по карманам. Пусто.

— Гранату бери! — сунул ему в руку «лимонку» раненый боец. У снайпера была перебита нога, он лежал в луже крови, но продолжал вести огонь.

Китайцы были уже у конторы. Ковалев и Васильев с остатками людей забаррикадировались внутри. Здание горело.

— Это конец, — пронеслось в голове Пашки. — Простите, мужики. Мы не смогли.

И в этот момент, когда надежда умерла, земля содрогнулась.

Это был не взрыв. Это была дрожь самой планеты. Вибрация прошла сквозь подошвы, сквозь мерзлый грунт, отдаваясь в костях. Низкий, утробный гул, от которого вибрировали зубы.

Пашка поднял голову. Со стороны Восточного, прямо через вековой лес, ломая молодые деревья, как спички, шла Лавина Стали.

— Танки!!! — заорал в рацию Ковалев. — Наши!!!

Голос взрослого мужика срывался на визг.

— Братцы, наши!!!

На гребень сопки, разбрасывая снег гусеницами, вылетел монстр. Т-72Б3. Его динамическая защита была облеплена снегом, антенна хлестала воздух, а длинный ствол 125-миллиметровой пушки уже смотрел в сторону врага.

За ним, как стая гончих, вырывались еще два танка и вереница БТР-82А.

Командирский танк на ходу довернул башню. БА-БАХ! Выстрел танкового орудия вблизи — это не звук. Это удар молотом по всему телу. Воздух сжался и ударил в грудь. Снаряд прошил китайский колесный танк, стоявший посреди площади, насквозь. Машина просто исчезла в ослепительном огненном шаре, разлетевшись на куски. Башня врага, кувыркаясь, улетела в окна горящей конторы.

Следом за танками заработали автопушки БТРов. 30-миллиметровые снаряды превратили пространство перед поселком в мясорубку. Стены домов крошились, деревья падали, китайская пехота, еще секунду назад праздновавшая победу, металась в панике, не зная, куда бежать от этого огненного шторма.

А потом небо раскололось. Две «вертушки» Ми-28Н «Ночной охотник» вынырнули из метели, как демоны возмездия. Они зашли на бреющем полете, едва не касаясь колесами верхушек елей, несмотря на плохую погоду. Блоки НУРСов полыхнули огнем. Ракеты с шипением устремились вниз, перепахивая землю, смешивая снег, металл и людей в одну кровавую кашу.

Это было не сражение. Это была казнь. Жестокая, быстрая и неотвратимая расплата за каждого погибшего геолога, за дядю Мишу, за Ильича., Потапенко…

Пашка лежал на спине, глядя в небо. Грохот боя удалялся, китайцы бежали в тайгу, где их уже добивали мотострелки. Он не чувствовал холода. Не чувствовал боли в разбитом плече. Он видел, как снежинки падают на лицо и тают.

К нему подбежал кто-то в маскхалате, начал что-то говорить, трясти за плечо.

— Живой? Братишка, ты живой?

Пашка попытался улыбнуться, но губы не слушались.

— Мы… отстояли… — прохрипел он.

Перед глазами поплыло. Образ горящего бульдозера, разорванной траншеи Ильича сменялся другим. Солнечный Питер. Набережная. И Светка. Она стояла рядом, живая, теплая, и протягивала ему руку.

«Пойдем домой, Пашка. Война закончилась».

Он закрыл глаза, проваливаясь в спасительную темноту, зная, что когда он проснется, мир будет другим. И в этом новом мире Северный будет стоять.

***

Сознание возвращалось медленно, словно выплывало из густого, черного киселя. Сначала пришел запах, резкий, бьющий в ноздри аромат карболки, спирта и чего-то сладковато-гнилостного. Потом появился звук, приглушенные голоса, звон металла о металл, шуршание ткани.

Пашка открыл глаза. Над ним колыхался брезентовый свод армейской палатки УСБ-56. Тусклая лампочка под потолком раскачивалась от порывов ветра снаружи.

Он попытался пошевелиться и тут же зашипел сквозь зубы. Боль, острая и горячая, пронзила левое плечо и бедро. Странно, в бою он этого не чувствовал. Адреналин работал лучше любого морфия.

— Тихо, тихо, боец.

Чьи-то руки мягко, но настойчиво прижали его к подушке.

— Не дергайся. Швы разойдутся.

Над ним склонился военврач в белом халате, накинутом поверх камуфляжа. Лицо усталое, глаза красные.

— Где я? — прохрипел Пашка.

Горло пересохло, язык казался наждачной бумагой.

— В лазарете. Жить будешь. Плечо, сквозное, кость не задета. Бедро по касательной, но мяса вырвало прилично. Повезло тебе, парень. В рубашке родился.

Пашка скосил глаза в сторону. Рядом, через узкий проход, стояла другая койка. На ней лежал человек, укрытый серым шерстяным одеялом до подбородка. Лицо было бледным, почти прозрачным, под глазами залегли черные тени. Это был Ваня Трушин.

Лебедев перевел взгляд ниже и похолодел. Одеяло в ногах бугрилось неестественно. Там, где должна была быть правая ступня, ткань резко обрывалась чуть ниже колена.

— Ваня… — выдохнул он.

— Без сознания он, — тихо сказал врач, проследив за его взглядом. — Потеря крови большая. Осколком ногу перебило, пришлось ампутировать, гангрена начиналась. Но организм молодой, крепкий. Выкарабкается.

Минут через двадцать полог палатки откинулся, впуская струю ледяного воздуха. Вошел Ковалев. Он выглядел так, будто постарел лет на двадцать за эти сутки. Осунулся, почернел, в волосах прибавилось седины, а левая рука находилась на перевязи. Увидев, что Пашка не спит, он тяжело опустился на край его койки. Стул скрипнул под его весом.

— Очнулся, связист?

Ковалев говорил тихо, лишенным прежних командных ноток.

— Ну, здравствуй.

— Андреич… Что там? Мы… отбились?

Мужчина достал из кармана мятую пачку сигарет, но вспомнил, что в лазарете нельзя, и просто покрутил её в пальцах.

— Отбились, Паша. Разбили мы их. Танки подошли вовремя. Китайцев, кто не успел сбежать, в плен взяли. Человек тридцать. Сейчас их особисты трясут. Остальные там, в снегу остались. Или в лесу замерзают.

— А наши?

Пашка задал вопрос, который боялся озвучить больше всего.

— Кто…

Ковалев помолчал, разглядывая свои грязные сапоги.

— Двадцать один, Паша.

Цифра повисла в воздухе, тяжелая, как надгробная плита.

— Двадцать один погибший. Почти все наши. Ильич, Дядя Миша, Потапенко, Николаич, Димка-взрывник… Из местных мужиков, пятнадцать человек. В строю осталось всего ничего. Раненых двое тяжелых, ты да Ванька. Саня Вологодский контужен, кровь из ушей шла, шатает его, но лежать отказался. Говорит, надо технику восстанавливать. Злой он, как черт. Еще четверо военных ранены, но те легкие.

Пашка закрыл глаза. Слезы покатились по вискам, горячие и соленые. Двадцать один. Это не просто цифра. Это лица, голоса, шутки у костра, споры о политике, совместная работа. Ильич, который был им как отец… Дядя Миша, который учил варить металл…

— Военные вчера еще подтянулись, — продолжил Ковалев, стараясь говорить ровно. — Ты почти сутки в отключке провалялся. Теперь тут гарнизон будет. «Северный», точка стратегический плацдарм. Генерал Разин приказал оборону крепить. А вас…

Он кивнул на Ваню.

— Вас с Ванькой завтра в тыл отправляют. Формируется колонна санитарная. Повезут в Новосибирск, или то, что от него осталось. Там, говорят, в пригородах крупные госпиталя развернули. Здесь вам не выжить, уход нужен, лекарства.

— А ты? — спросил Пашка.

— А я остаюсь. Я комендант. Мое место здесь. Будем с Вологодским и Васильевым из этого пепелища крепость строить.

Ковалев сжал здоровую руку в кулак так, что побелели костяшки.

— Как шакалы, суки… — прорычал он с внезапной яростью. — Ильич ведь прав был. Никогда он им не доверял. «Партнеры»… Ударили в спину, как только мы ослабли. Пришли на готовое, думали, тут трупы одни. А хрен им. Зубы обломали.

Он тяжело вздохнул и встал.

— Поправляйся, Паша. Ты молодец. Если бы не связь твоя, если бы не предупредили… Легли бы мы тут все. Ильич бы тобой гордился.

Ковалев ушел, оставив Пашку наедине с гудением ветра и писком медицинских приборов.

Пашка лежал и смотрел в потолок. В голове крутилась карусель из лиц. Вот Ильич, наливает чай из термоса: «Геология, Пашка, это не наука, это образ жизни». Вот Димка смеется, рассказывая анекдот. Вот мама звонит ему перед отъездом: «Береги себя, сынок». Вот Светка…

«Где они все теперь?»

Ильич лежит в мерзлой земле, в братской могиле, которую, наверное, уже копают экскаватором. Мама… скорее всего, пепел. Светка… тень на асфальте Невского проспекта.

Странное чувство пустоты заполнило грудь. Они победили в этом бою. Но что они выиграли? Право прожить еще один день в мире, который умер?

***

Два дня пролетели в полубреду. Перевязки, уколы, стоны раненых. Ваня пришел в себя, но молчал. Он просто лежал, отвернувшись к стене, и смотрел в одну точку. Пашка пытался с ним говорить, но тот лишь односложно мычал в ответ. Ему требовалось время, чтобы принять себя нового.

Утром третьего дня их начали грузить. К палатке подогнали крытый «Урал» с красным крестом на борту. Пашку несли на носилках. Морозный воздух обжег лицо, но это было приятно после спертого духа лазарета. Поселок изменился. Повсюду сновали военные, рычала техника, восстанавливали периметр. На месте сгоревших балков чернели проплешины, но жизнь, суровая, армейская, брала свое.

У машины стоял Васильев. Бывший десантник выглядел неизменно. В своем маскхалате, с автоматом на плече и постоянной сигаретой в зубах. Только взгляд стал еще жестче, да появилась новая царапина на щеке.

— Ну, бывайте, геологи, — сказал он, когда носилки с Пашкой поравнялись с ним.

— Ты не едешь? — спросил Пашка, приподнимая голову.

Игорь усмехнулся, выпустив струю дыма.

— Куда мне? Мой город сгорел. Семьи нет. А здесь…

Он обвел взглядом поселок и суровые сопки.

— Здесь теперь война. Моя стихия. Я нужен здесь. Буду молодняк учить, как выживать.

Он протянул руку и крепко, по-мужски, сжал Пашкину ладонь.

— Спасибо тебе, Паша. За связь. И за то, что не сдрейфил. Дай бог ещё свидимся на этой земле. Будем живы — не помрём.

Васильев кивнул санитарам: «Грузите».

Когда задний борт захлопнулся, отрезая их от света, Пашка почувствовал, как внутри что-то оборвалось. Северный, ставший ему домом и адом одновременно, остался позади.

Мотор взревел, «Урал» дернулся и пополз по разбитому зимнику. Машину трясло на ухабах, каждый толчок отзывался болью в раненом бедре, но Пашка не стонал. Он смотрел в полумрак кузова, где на подвесных койках качались другие раненые.

Его никто не ждал там, куда они ехали. Никто не встретит его на вокзале с цветами. Никто не накроет стол. Не будет звонков друзьям, не будет посиделок на кухне. Мира больше нет. Той цивилизации, которую они знали, с интернетом, кофейнями, планами на отпуск, больше не существовало. Она сгорела в ядерном пожаре за несколько часов. Человечество, в своей бесконечной гордыне, нажало кнопку «Reset».

Но самое страшное было не в этом. Самое страшное, думал Пашка, глядя на дрожащий брезент, что даже после конца света люди остались людьми. Не мудрыми созидателями, которые ужаснулись содеянному и бросились обнимать друг друга на руинах. Нет. Они продолжили убивать. Китайцы пошли на север, русские строили укрепрайоны, банды грабили выживших. Что происходило на других континентах, один Бог ведал…

Апокалипсис ничего не изменил. Он просто убрал декорации, обнажив суть. Человек — это зверь, который будет грызть глотку другому зверю за банку тушенки и канистру солярки, даже если вокруг фонит радиация и падают черные снежинки.

«Мы не учимся, — подумал он, закрывая глаза. — Мы никогда не учимся».

Усталость, тяжелая, как свинец, навалилась на него. Обезболивающее, вколотое перед дорогой, начало действовать, утягивая в сон. Шум мотора стал тише, тряска превратилась в покачивание. Пашка провалился в темноту, но в этот раз она не была пугающей.

Ему снилось лето. Питер, набережная канала Грибоедова. Солнце заливает брусчатку золотым светом. Вода в канале искрится. Он идет, держа за руку Светку. Она живая, теплая, настоящая. На ней легкое платье в горошек, и ветер играет ее рыжими волосами. Она смеется, запрокидывая голову, и этот смех звучит как музыка.

— Смотри, Пашка, утки! — кричит она, показывая на воду.

В этом сне нет войны. Нет радиации. Нет боли. Нет предательства. Там живы родители, жив Ильич, здоров Ванька, на обеих ногах, бежит за пивом в ларек.

Пашка улыбнулся во сне. «Урал» увозил искалеченного, одинокого человека в ледяную неизвестность выжженной пустыни, но душа его была далеко. Там, где мир был цел. И где он будет счастлив. Всегда.