Александр Дюма, Роман о Виолетте - 2. Часть 90

ГЛАВА ДЕВЯНОСТАЯ
 
А ведь я был ослом!

Моя жена была не сахар, конечно. Но что меня раздражало больше всего, так это то, как она презирала мой писательский труд. Она считала, что я занимаюсь ерундой. Мой дар фантазёра и рассказчика она считала мифом, полагая, что мне просто повезло случайно набрести на ту тему, которая, будучи сама по себе малопривлекательной, вдруг оказалась в полном соответствии с непритязательными вкусами публики. Этим она объясняла популярность моих книг и мою тоже.

В её глазах я был шарлатаном, который научился ловко сбывать с рук ничтожный товар по самой выгодной цене.

Разумеется, она полагала, что если бы она взялась за писательский труд, то она легко стала бы конкурировать со мной, но всё это было ниже её гордого достоинства.

Меня это раздражало, бесило, выводило из себя.

А ведь не я придумал и не я озвучил ту гениальную мысль, что даже самый гениальный в мире человек никогда не достигнет уважения своего лакея и своей супруги!

Ну, лакея у меня нет, а вот насчёт супруги всё предельно точно. Приходящая кухарка ещё способна на то, чтобы боготворить своего работодателя. Даже дворник может почтительно здороваться с жильцом, снимая шапку при встрече с ним и кланяясь чуть ли не в пояс. Но ни одна жена не способна на это.

И вот я, глупец, полагал, что если бы она изволила прочесть мои произведения, она уважала бы и ценила меня, и, следственно, больше любила.

Что ж, Виолетта показала мне, какой может быть полная противоположность моей бывшей жены. И показала столь наглядно, что я получил все основания назвать себя ослом, что расстался с первой женой.

Ведь она не давала себе труда не только чтобы почесть все мои книги, но даже хотя бы пролистать парочку из них, пусть даже бегло. Может быть, она слышала пересказы критических газетных заметок о моих книгах от своих знакомых, но думаю, что и это всё она пропускала мимо ушей. Она раз и навсегда составила для себя мнение о моих литературных трудах как о чём-то далёком от её жизни, неинтересным и незначительным для неё. Как о способе извлечения денег из ниоткуда. Вероятно, такова же была и супруга Александра Пушкина, моего тёзки из далёкой России.

Да ведь это ещё лучший вариант поведения жены!

Виолетта была полной противоположностью. Она настойчиво совала свой очаровательный носик во всё, что принадлежало моему перу. Это сначала, по-видимому, было слепым восторгом и обожанием, но эту стадию её знакомства с моим творчеством она пережила в дали от меня. Затем она решила, что и она в этом что-то смыслит, и наконец, поселившись у меня, она вообразила, что смыслит в этом намного больше, чем я.

И это бы ещё было ничего. Пусть бы мыслила себе о своих талантах что угодно, лишь бы не озвучивала.

Да ведь она по внешности, молодости, по своей страсти к любви и даже по своей привязанности к моей персоне была и остаётся просто идеальной женщиной! Кто из моих читателей одного со мной пола не мечтал завести интрижку с такой вот молодой красавицей, влюблённой и даже, к моему величайшему удивлению верной! Во всяком случае, я не знал за ней измен, хотя она и не давала мне никаких клятв верности, а у меня не было ни малейших оснований рассчитывать на это.

Но у этой идеальной во всех прочих отношениях девицы была одна червоточинка, которую я, боюсь, слишком уж подробно раскрыл в этом романе. Она считала себя более гениальной, нежели я, достигший несомненного успеха на писательском поприще и имеющий, полагаю, некоторые права на то, чтобы считаться, по меньшей мере, величайшим талантом своего времени в области историко-авантюрного романа.

Но эта девица решила, что ей не следует скрывать свою гениальность. Она решила конкурировать со мной. Это бы тоже было терпимо. Но ведь одной из её навязчивых идей стала идея регулярно разбирать мои произведения с целью одерживать победы надо мной, обсуждая тот или иной эпизод или общую линию произведения.

Я не чувствовал особой любви к пьесе «Юность  мушкетёров», потому что, как я уже сказал, это было творение Огюста Маке, который воспользовался моей книгой как материалом для того. чтобы вывести моих героев на сцену.

Я готов был бы даже и вовсе отказаться от этой пьесы. Хотя чисто юридически это было бы сложно. Не мог же я объявить, что эта пьеса не моя, и что я отныне не считаю себя её автором, а также не мог бы я запретить показывать её в нескольких театрах по всей Франции одновременно! Да и к тому же доход от её показа был весьма ощутим, прервать поток этих денег было бы в высшей степени неразумно.

В моих интересах, да и в её тоже, если бы наши отношения продолжались дальше, было бы попросту забыть об этой пьесе и пусть бы дело шло дальше так же точно, как оно и шло.

Но на подходе была и вторая пьеса по книге «Двадцать лет спустя», а издатели поговаривали и о том, чтобы написать несколько пьес по роману «Виконт де Бражелон или ещё десять лет спустя».

Неужели я должен был свернуть предприятие, которое от меня практически ничего не требует, кроме как поставить своё имя на титульном листе пьесы и получать гонорары?

Если мои идеи и находки, мои фабулы и отдельные пассажи моих книг оказались столь плодотворными, что начали приносить мне доходы без всякого труда с моей стороны, то это лишь признание истинного таланта, а вовсе не доказательство моей глупости! Так я считаю и так буду считать далее.

Если мадемуазель Виолетта Паризо считает своим лучшим времяпрепровождением постоянную критику моих произведений, мне это не нравится.

Я бы поставил крест на пьесе «Юность мушкетёров», но ведь за этим сражением последуют другие! Боже, как же неприятно подвергаться суду дилетантов, считающих себя во всём талантливее, умнее тебя.

В ином случае я бы мог сказать: «Уж коли ты считаешь себя такой умной, тогда возьми и напили собственную книгу, тогда и посмотрим, кто прав».

Но она отняла у меня такой аргумент, ведь вот же лежит передо мной её пьеса, и она, кажется, несколько длинней, чем моя. Хотя большой объём для пьесы не является таким уж большим достоинством, но эти пять актов, состоящих из красочных диалогов, вполне мог бы решиться поставить на сцене какой-то малоизвестный режиссёр-постановщик какого-нибудь провинциального театра. И я даже уверен, что пьеса не потерпела бы полный провал, потому что в любом уголке нашей замечательной Франции найдётся множество поклонников моих мушкетёров.

Да что там говорить! Если бы реальный д’Артаньян был жив и прочитал мою книгу, то очень возможно, что он нашёл бы множество неточностей, но разве меня это касается? Я не историк, я писатель. Я даю людям то, что они хотят получить от меня. Я не обязан писать реалистично! Да, если Атос в моём романе погрузил на одного коня бочонки с двумя миллионами ливров в золоте, значит, так оно и было, и мне плевать на то, что для транспортировки такого груза в реальности понадобилась бы телега, да и не одна! Всё это – просто авторское видение. Миллион или четверть миллиона, или сто тысяч ливров – какая разница! Если мои мушкетёры, порой не имеющие никаких средств к существованию, бросают на стойку трактира пару пистолей за ужин с вином, или если мой Фуке, принимая гостей в своём замке Во-ле-Виконт, вместо десерта велит вынести гостям хрустальные вазы, полные бриллиантов, и каждый гость волен зачерпнуть ложечкой себе столько бриллиантов, сколько пожелает, то такое описание завораживает читателей, потому что это гениально. И мне плевать на то, что такого не могло бы быть в реальности. Я не желаю думать о том, что разорившийся суперинтендант финансов, не знающий, как оплатить запросы молодого Короля, и отлично понимающий, что не оплатить их он не может, потому что иначе это вызовет расследование о том, куда подевались средства из королевской казны, ни при каких условиях не стал бы проявлять такую необдуманную расточительность, к которой его никто не обязывал.

Зритель избалован описанием подобных сумасбродств! Когда герцог Бекингем прибыл ко двору нашего Короля, его костюм был обшит великолепными жемчужинами. Представ перед Королевой, он сделал какое-то неловкое движение, так что все жемчужины попадали с его одежды и раскатились по полу. Все придворные тут же принялись их собирать и пытались вернуть их герцогу, но он одним движением отверг эту помощь, так что все поднятые присутствующими жемчужины остались тем, кто их поднял. Это не выдумка, это исторически зафиксированный факт, описанный многими мемуаристами! И все они отмечают, что когда все присутствующие обратили свой взор на пол, усыпанный жемчужинами, лишь два человека, два лица смотрели друг на друга. Это были герцог Бекингем и Анна Австрийская, Королева Франции.

Думается мне, что и в этом эпизоде что-то не так, что-то не достоверно. Либо герцог нарочно подстроил эту выходку, ибо не могут все жемчужины держаться на одной нитке, либо жемчужины были вовсе не пришиты к его одежде, а надеты на его шею в виде бус, либо оторвалось всё же на так уж много жемчужин. Но если на самом деле упало лишь несколько жемчужин, то разве этот эпизод вызвал бы такую реакцию у читателей, как описание того, как целые пригоршни жемчуга покатились по полу приёмной залы во все стороны и как все, абсолютно все, кроме герцога и Королевы, бросились их поднимать?

Виолетта подловила меня на неточности? Господи! А кто же из писателей точен? Назовите мне такого! Может быть, Гомер? Или Петроний? Или этот ваш Шекспир? Был ли правдоподобен Вольтер в своей «Орлеанской девственнице»?

Читателям нужна сказка, я им её даю. И точка. Пусть уж лучше женщина, с которой я разделяю дом, стол и постель, считает мой писательский труд настолько же далёким от её интересов, как записки Юлия Цезаря о галльской войне от её хлопот по подготовке её наряда к очередному балу, чем суётся в каждую написанную мной строчку, чтобы озвучить противоречия в ней и произнести свой убийственный приговор о недостатке фантазии, или об отсутствии критического мышления у её автора.

Напомню, что автор этих строк – это я, и я не желаю постоянно подвергаться разборам и критике. Не для этого я соединяю свою судьбу с женщиной, сколь бы молода и красива она ни была.

Я хотел бы соединить свою жизнь с привлекательной малюткой, находящей меня тоже достаточно привлекательным для неё. Я не требую и не жду слепого обожания. Но все мы хотим прежде всего понимания и уважения. Я не намеревался соединять свою судьбу с прокурором, который разбирает все мои грехи и требует наказания. А ведь книги уже изданы большим тиражом и раскуплены! Что же прикажете мне изымать тиражи? Или издавать новую книгу, объявив предыдущую версию лишь черновым вариантом?

Оглашение вины смягчается для преступника тем, что он ожидает приговора, понесёт за свою вину наказание и тем очистится от этой вины. Конечно, я говорю о небольших проступках, а не о таких, наказание за которые разрушает всю дальнейшую жизнь.

Можно ли считать авторские просчёты виной, проступком? Нет, разумеется! Но особая тягость такого разбора ваших произведений состоит в том, что у вас нет возможности исправить что-либо, даже если вы согласитесь с обоснованностью критики. Такая критика деструктивна. Она не служит улучшению книги, которая уже издала и не может быть отредактирована. Такая критика направлена лишь на то, чтобы унизить автора и возвысить себя на его фоне.

Быть может, Виолетта искренне хотела помочь. Быть может, она не стремилась к тому, чтобы растоптать моё писательское самоуважение. И она уж точно не желала отдалиться от меня.

Но ей удалось сделать то, чего она не желала, и не удалось достичь того, чего она, быть может, искренне хотела.

У меня не было желания терпеливо объяснять ей, что своей критикой моих трудов она углубляет пропасть между нашими душами. Я ощутил, что эта пропасть стала уже столь глубока, что никакими ласковыми словами и даже никакими взаимными ласками её не преодолеть, не заровнять.

Всё кончено.

Мы расстались с Виолеттой. Между творчеством и счастливой жизнью угнетённого подкаблучника я выбрал творчество.