Секрет Пандоры. Глава 11

Виктория припарковала свой автомобиль у главных дверей здания «Пандоры». Едва она заглушила двигатель, из басистых колонок неподалёку рванула мелодия — зазвучали песни старенькой группы Digital Emotion, которые так любила крутить на своей волне Жанна. Ритмичные биты и электронный саунд мгновенно заполнили пространство, создавая причудливый контраст с деловым обликом здания. Виктория на мгновение замерла, прислушиваясь. Знакомые строчки, будто яркие вспышки, прорывались сквозь общее звучание: «Я хочу видеть твоё двигающееся тело…», «Даёшь физический контакт…», «Мы ищем расслабления…». Эти незамысловатые, но цепляющие фразы словно подсвечивали скрытый подтекст момента — будто сама музыка намекала: за фасадом строгости и деловой суеты всегда таится жажда жизни, движения, эмоций.

Мы вышли из автомобиля, и вечерний воздух тут же окутал нас прохладной свежестью. Виктория остановилась, окинув взглядом фасад картинной галереи. В её глазах мелькнуло то самое выражение — смесь снисходительного разочарования и усталой терпимости, словно она смотрела на нерадивого ребёнка, который снова устроил беспорядок в своей комнате.

- Ну что ж, — пробормотала она, поправляя лацканы своего брючного костюма.

Я невольно залюбовалась её нарядом. Костюм был безупречен: глубокий бордовый оттенок подчёркивал её бледную кожу и светлые волосы. Ткань — дорогой кашемир с едва заметным переливом — мягко облегала фигуру, не сковывая движений. Брюки были идеально выглажены, с чёткими стрелками, а жакет — приталенный, с широкими плечами, придававшими Виктории ещё больше властности. На запястье поблёскивали тонкие золотые часы, а на шее — лаконичное колье цепочка. Ни единого лишнего аксессуара — только строгость, только элегантность, только безупречный вкус. Виктория покачала головой, словно мысленно перебирая все те недостатки, которые она уже успела разглядеть в предстоящей выставке.

-Среди новичков обычно собирается самый настоящий компот из выскочек. Думают, что если намалевали что то абстрактное и назвали это «концептуальным высказыванием», то уже гении.

Я улыбнулась. Её прямолинейность всегда меня забавляла — особенно когда она так откровенно демонстрировала своё пренебрежение к тем, кто, по её мнению, не заслуживал внимания. Мы направились к центральным, широким дверям. Из за них лилась красивая классическая музыка — что то из Вивальди, лёгкое и воздушное, контрастирующее с тяжёлой бронзой дверных ручек. У самого входа Виктория на секунду замерла. Я заметила, как она слегка прикусила пухлую губу — редкий признак внутреннего напряжения. Затем, словно отбросив сомнения, уверенно толкнула двери.

Створки распахнулись с тихим скрипом, и в тот же миг зал словно замер. Голоса приглушились, разговоры оборвались, а десятки взглядов устремились к нам. Сквозняк, поднятый движением дверей, пронёсся по залу, слегка взметнув края платьев и заставив дрогнуть пламя свечей в канделябрах. Виктория вошла с той самой грацией, которая всегда заставляла людей оборачиваться. Её походка была размеренной, но в каждом шаге чувствовалась уверенность человека, привыкшего быть в центре внимания. Она не смотрела по сторонам — словно заранее знала, что все уже смотрят на неё. Я последовала за ней, невольно ощущая, как учащается пульс. В такие моменты я особенно остро осознавала: рядом со Викторией невозможно остаться незамеченной. Её присутствие — как удар гонга — мгновенно меняет атмосферу пространства.
Я окинула себя взглядом в зеркальной двери — и на секунду задержала дыхание. Сегодня я хотела не просто выглядеть хорошо. Я хотела чувствовать себя иначе. И, кажется, у меня получилось. Малиновый пиджак — мой любимый клубный вариант — мягко и достаточно свободно ложился на плечи. Широкие для женщины, они в этом наряде казались не просто сильными, а почти царственными. Ткань струилась при каждом движении, но не скрывала, а наоборот — подчёркивала линию плеч, придавая силуэту особую выразительность. Под пиджаком — чёрная майка, аккуратно заправленная в высокие зауженные брюки. Они сидели идеально: не обтягивали, но и не скрывали изгибов. Каждый шаг получался каким то особенным — осторожным, но уверенным, словно у кошки, которая знает: за ней наблюдают. Я и правда чувствовала себя кошкой — грациозной, собранной, готовой в любой момент показать когти или, наоборот, свернуться в ласковый клубок.

Но главное — это ощущение. Не просто «выглядеть», а быть. Быть той, кто не боится привлекать взгляды, кто знает цену своей женственности и не прячет её за скромностью. Сегодня я хотела быть не просто красивой — я хотела быть желаемой. Не в смысле навязчивого внимания, а в том тонком, почти неуловимом чувстве, когда ты знаешь: твоя энергия заметна, она притягивает, она заставляет других женщин невольно оглядываться и думать: «Как она это делает?»

И, конечно, аксессуар — тот самый штрих, который превращал образ из просто стильного в мой. Крупная золотая подвеска на тонкой шейке. Кулон в форме лаврового венка Цезаря — дерзкий, почти вызывающий, но при этом невероятно элегантный. Он покачивался при каждом движении, бросая блики на кожу, напоминая мне: я здесь не просто так. Я здесь, чтобы побеждать.

Я стояла чуть в стороне, наблюдая за разворачивающейся сценой, и чувствовала, как внутри нарастает странное напряжение — смесь любопытства и неловкости. К Виктории неспешной, вальяжной походкой приближался мужчина с окладистой бородой, обрамлявшей круглое, но отнюдь не простодушное лицо. Его глаза, ярко голубые, почти неестественно яркие, блестели то ли от скрытого азарта, то ли от едва сдерживаемого раздражения.

-Кого я вижу! — воскликнул он, раскинув руки в театральном приветствии. — Сама Добровольская снизошла до нашего скромного собрания. Надо ли полагать, что небеса сегодня повернулись к нам лицом? — Он наигранно похлопал трижды в ладоши, и в этом жесте сквозила едкая ирония. — Что могло привести столь величественную особу в обитель простых смертных? Хотя… дай подумать. — Он приложил палец к подбородку, изображая глубокую задумчивость. — Наверное, ты потеряла здесь очередную бедняжку, что запуталась в сетях порочных простолюдинов и являлась к тебе во снах, умоляя о спасении. Я прав, милая?

Виктория даже не дрогнула. Она лишь слегка приподняла бровь, а потом медленно, с едва заметной улыбкой, облизнула верхнюю губу — движение настолько естественное и в то же время вызывающее, что мужчина на секунду сбился с ритма.

-Знаешь, — начала она, растягивая слова, — меня, конечно, предупреждали, что ты, мой дорогой, совсем тронулся. Да и я уже свыклась с твоей манерой всё приукрашивать и раздувать до невообразимых размеров. Но будь так добр, возьми себя в руки. — Она склонила голову набок, и в её глазах заплясали озорные огоньки. — Впрочем, что ты здесь делаешь? Художник ты от слова «худо», да и рисунки моего младшего племянника будут выглядеть куда выигрышнее и достойнее, чем твоя… — Она сделала паузу, будто подбирая точное слово, — эксцентричность, милый. Эксцентричность.

Мужчина шагнул ближе, и на мгновение мне показалось, что он сейчас потеряет самообладание. Но вместо этого он наклонился к её уху, и его голос, понизившийся до шёпота, прозвучал почти интимно:

- Знаешь, мне нравится, как ты дерзишь. Но прикуси свой острый язычок. Не люблю, когда ты распускаешь его при людях. — Его взгляд скользнул по мне, оценивающе, холодно, словно я была не человеком, а предметом интерьера. — И да, — продолжил он, снова обращаясь к Виктории, — следи за своим старым поколением. А то ещё и они разбегутся. Сама знаешь: у плохого пастуха и овцы дурные.

Виктория не отступила. Напротив, её улыбка стала шире, а в глазах вспыхнул тот самый опасный огонёк, который я уже научилась распознавать.

-Мне хватает одного козла, что тырит мою капусту и получает по рогам, — ответила она, и её голос звучал так мягко, что только я уловила в нём холодность.

Я невольно сглотнула. Воздух между ними будто сгустился, наполнился электричеством. Это была не просто перепалка — это была игра, в которой каждый ход имел значение, каждое слово было оружием. Мужчина выпрямился, его губы дрогнули в усмешке, но глаза остались холодными.

- Ты всегда умела быть… оригинальной, — произнёс он наконец. — Но помни: даже львица может оступиться, если забудет, где её территория.

Виктория рассмеялась — легко, звонко, так, что несколько человек в зале невольно обернулись.

- А я и не забываю, — ответила она. — Просто иногда люблю напомнить другим, где их место.

Он хотел что то сказать, но в этот момент к нему подошла женщина в ярко розовом платье, и он, бросив на Викторию последний многозначительный взгляд, отступил. Когда он отошёл, я приблизилась к Виктории.

-Это был… — Я запнулась, пытаясь подобрать слова.
-Бывший муж Жанны, — спокойно закончила она за меня. — Не обращай внимания. Он всегда любил театральные эффекты.

Я медленно обвела взглядом зал — переливающийся огнями, наполненный шёпотом разговоров и звоном бокалов. Глаза скользили по лицам, по силуэтам, по группам людей у стен и возле картин… но его нигде не было. Сердце пропустило удар. Потом ещё один. «Он должен быть здесь, — мысленно твердила я, — если его работы висят на стенах, значит, и он где то рядом». Но сколько бы я ни всматривалась, сколько бы ни поворачивалась, пытаясь охватить взглядом каждый уголок, — пусто. Лёгкая паника начала подступать к горлу, словно холодный туман. А вдруг он уже ушёл? А вдруг не придёт? А вдруг… Не осознавая, что делаю, я резко повернулась к Виктории и крепко вцепилась в её руку. Пальцы дрожали, но я изо всех сил старалась удержать голос ровным.

- Его нет… — прошептала я, и в этом коротком предложении уместилось всё: страх, разочарование, растерянность.

Виктория даже не вздрогнула. Она лишь слегка повернула ко мне голову, и в её глазах не было ни тени беспокойства. Спокойствие, почти кошачье, — как у человека, который знает больше, чем показывает.

-Тише, Лиза, — произнесла она мягко, но твёрдо. — Если здесь его картины, значит, где то неподалёку и сам Максим. Он не мог пропустить открытие.

Её уверенность будто передалась мне, как электрический разряд. Я попыталась выровнять дыхание, но пальцы всё ещё сжимали её рукав. В этот момент мимо прошёл официант с подносом, на котором искрились два фужера шампанского. Виктория, не теряя ни секунды, изящно взяла оба бокала — один протянула мне.

-Держи, — сказала она, слегка приподняв свой. — Это не лекарство, но помогает не терять голову.
-Ты правда думаешь, что он придёт? — спросила я, всё ещё не решаясь отпустить её руку.
-Конечно, — ответила Виктория, глядя куда то в глубину зала. — И когда он появится, ты будешь выглядеть так, чтобы он пожалел, если вдруг задумал пройти мимо.

Я сделала глоток шампанского — прохладный, чуть горьковатый вкус помог сосредоточиться. Взгляд снова скользнул по толпе, и в этот момент я увидела его. Он стоял у дальней стены, возле одной из его картин. В строгом тёмно сером костюме, который сидел на нём безупречно — не кричаще, но с той самой элегантностью, что выдаёт человека, привыкшего к вниманию. Белая рубашка, ни единого лишнего аксессуара, только тонкие серебряные запонки поблёскивали при движении. Но дело было не в одежде. Дело было в том, как он держался: плечи чуть опущены, взгляд рассеянный, будто он находился здесь лишь телом, а мыслями — где то далеко. Я всматривалась в его лицо, ловя каждую черту: лёгкую тень усталости под глазами, напряжённую линию губ, едва заметную складку между бровей. И с каждым мгновением внутри разрасталось жгучее, невыносимое чувство стыда.

«Что я наговорила ему вчера?..» — мысль ударила, как хлыст. Вспоминались мои резкие слова, мой тон, моя безосновательная ревность. Я видела перед собой не гордого, уверенного в себе художника, а человека, которого ранили. И ранила его я.

Но прежде чем я успела сделать шаг в его сторону, мой взгляд зацепился за ещё одну фигуру. Рядом с Максимом стояла Надя. Её ярко розовое платье кричало о себе громче, чем нужно, а улыбка — та самая, самодовольная, знающая, что она красива и это знают все вокруг, — резанула по нервам. Она наклонилась к нему, что то говоря, и её рука — слишком долго задержавшаяся на его предплечье — заставила мою кровь закипеть. Внутри вспыхнула ярость — горячая, ослепляющая. Как она смеет? Как может стоять рядом с ним, улыбаться, касаться его после всего, что было? После того, как она…

-Не теряй гордости, — тихий, но твёрдый голос Виктории прорвался сквозь пелену моих эмоций.-Она бывшая во всех смыслах. Помни об этом.

Я допила шампанское — резко, до последней капли, ощутив, как лёгкая горечь на языке смешивается с нарастающим внутри огнём. Пустой фужер чуть дрогнул в пальцах, и я, не глядя, протянула его Виктории. Она молча приняла бокал, но я чувствовала её взгляд — оценивающий, одобряющий. Это придало мне сил. Я шагнула вперёд. Зал словно замер на мгновение, а потом люди начали расступаться. Не спеша, не нарочито — будто само пространство инстинктивно освобождало дорогу. Я шла прямо, не опуская взгляда, не замедляясь. Каждое движение было выверено: плечи расправлены, спина прямая, шаги твёрдые. В этот момент я чувствовала себя уверенной как никогда. Не дерзкой. Не агрессивной. А решительной. Максим стоял у стены, рядом с одной из своих картин — тёмный силуэт на фоне светлого полотна. Он всё ещё не замечал меня. Слушал Надю, слегка склонив голову, но в его глазах не было интереса — лишь вежливая отстранённость. Она что то говорила, жеманно приподняв бровь, её рука снова коснулась его рукава — на этот раз дольше, нарочито медленно. Я остановилась в шаге от них.

- Максим, — мой голос прозвучал ровно, без дрожи, но с такой силой, что даже сама удивилась.

Он обернулся. На секунду его взгляд скользнул по моему лицу, словно не веря, что это я. А потом — вспышка узнавания. И что то ещё. Что то, от чего у меня перехватило дыхание. Я не дала ему времени на слова. Просто подняла руку и уверенно сжала его ладонь. Он вздрогнул. Надя замерла, её пальцы на его рукаве сжались на долю секунды, прежде чем она медленно отпустила ткань.

-Лиза, — наконец выдохнул Максим.
- О о о, — протянула Надя, растягивая гласные, и её губы изогнулись в притворно удивлённой улыбке. — Какая неожиданность. Неужели сама Лиза решила почтить нас своим присутствием? Или это просто совпадение, что ты появилась именно тогда, когда мы с Максимом разговаривали?

Её голос звенел сладкими колокольчиками, но за этой мягкостью скрывалась сталь. Она чуть наклонила голову, оценивающе разглядывая меня — от причёски до туфель, словно искала изъян. Я медленно повернула к ней голову. Улыбнулась — холодно, без тени смущения.

-Надя, — произнесла я, растягивая её имя так же, как она моё, — ты всегда любила драматизировать. Но сегодня, кажется, ты выбрала не ту сцену.
-Ох, Лиза, ты как всегда прямолинейна. Хотя, знаешь, иногда лучше промолчать, чем сказать что то, о чём потом придётся жалеть.-Её глаза сузились, но она тут же рассмеялась — слишком громко, слишком наигранно.

Я сделала шаг ближе, так что теперь мы стояли почти лицом к лицу. Я видела мельчайшие детали: лёгкий блеск её помады, едва заметную морщинку у виска, нервный тик в уголке глаза.

- Знаешь, что я поняла за последнее время? — спросила я тихо, почти шёпотом, но так, чтобы она услышала каждое слово. — Жалеть стоит не о том, что сказано, а о том, что осталось невысказанным. Особенно когда речь идёт о людях, которые действительно важны.
-Люди, которые важны, обычно не заставляют их ждать годами, — бросила она, и в её голосе прорезалась настоящая злость.
-А люди, которые действительно любят, не размениваются на мимолетные интрижки, — ответила я, не отводя взгляда.
-О, Лиза, — протянула она, и в её голосе зазвучала ядовитая сладость, — а ты, конечно, знаешь всё о том, как «ублажать» мужчин, да? — Она выделила последнее слово с такой насмешкой, что у меня закололо в висках. — Хотя, если вспомнить твоего бывшего… Олег, кажется? Он ведь сбежал от тебя так быстро, что даже тапочки не успел забрать.
-Олег ушёл не потому, что я чего то не умела, — ответила я спокойно, почти лениво. — Он ушёл, потому что не смог вынести мысли о том, что рядом с ним — женщина, которая знает себе цену. А ты… — я сделала паузу, позволяя словам осесть, — ты всегда выбирала тех, кто готов терпеть твои капризы. Потому что сама терпеть не умеешь.
- Ох, Лиза, как же ты любишь всё усложнять. Может, дело не в мужчинах, а в тебе? Но правда в том, что ты просто не создана для долгих отношений.

Я рассмеялась — искренне, от души. Звук получился звонким, почти вызывающим.

-Зато ты, Надя, как дешёвая свеча: долго тлеешь, но никого не согреваешь. И знаешь что? Я лучше буду фейерверком, чем вечным коптилом.
-Ты думаешь, ты особенная? Думаешь, Максим на тебя всерьёз запал? Ему нужна женщина, а не ребёнок, который то плачет, то кричит, то убегает.
-Знаешь, Надя, ты ошибаешься в главном. Максим не ищет женщину, которая будет молчать и кивать. Он ищет ту, которая не боится быть собой. И если ты до сих пор этого не поняла — значит, ты никогда его по настоящему не знала.
-Он вернётся ко мне. Потому что я — та, кто умеет держать мужчину рядом.-Её лицо на секунду исказилось, но она тут же натянула на себя маску безразличия.
-Держать мужчину рядом? — повторила я, качая головой. — Ты путаешь «держать» и «цепляться». Ты цепляешься за него, как за спасательный круг, потому что без него ты — пустое место. А Максим… — я сделала шаг ближе, понизив голос до шёпота, — Максим не нуждается в том, чтобы его «держали». Он сам решает, с кем быть. И если он когда нибудь посмотрит на тебя всерьёз, то лишь для того, чтобы сказать: «Спасибо, было весело, но мне пора».

Надя громко, почти истерично рассмеялась — звук разнёсся по залу, привлекая взгляды. Она откинула голову назад, словно мои слова доставили ей несказанное удовольствие.

- Ох, Лиза, — протянула она, вытирая несуществующую слезинку с уголка глаза, — ты такая забавная, когда пытаешься выглядеть сильной. Знаешь, в чём твоя проблема? Ты всегда переоцениваешь себя.-Она сделала шаг ближе, её голос стал тише, но от этого звучал ещё язвительнее.- Ты можешь радоваться, конечно. Можешь думать, что поймала удачу за хвост. Но правда в том, что ты просто нашла холостую мишень для своих холостых патронов. — Она чуть наклонила голову, наслаждаясь тем, как мои пальцы сжимаются в кулаки. — Максим? Он просто играет. Как и все мужчины. А ты… ты снова повелась.
- Холостая мишень, говоришь? — Я медленно улыбнулась, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Знаешь, Надя, холостая мишень не стреляет в ответ. А я — стреляю. И попадаю точно в цель.
-Ты сама в это веришь? — наконец выдавила она, но голос звучал неуверенно.

Я замерла на секунду — всего лишь миг, в который внутри меня что то надломилось. Слова Нади, её тон, эта притворная жалость в глазах — всё слилось в один ослепляющий поток ярости. Не думая, не взвешивая последствий, я резко сбросила с плеч малиновый пиджак. Ткань упала на пол с почти слышным шлёпком — как последний рубеж, который я переступала.

-Веришь? — прошипела я, шагнув к ней. — Сейчас увидишь, во что я верю.

И бросилась вперёд.

Первый удар — резкий, точный — пришёлся ей в плечо. Она вскрикнула, отшатнулась, но я уже вцепилась в её волосы, дёргая голову вниз, а коленом целя в живот. Надя захрипела, попыталась оттолкнуть меня, но я вложила в следующий удар всю накопившуюся злость — кулак врезался в её скулу. Зал взорвался шумом. Где то закричали, кто то бросился разнимать, но мы уже были вне этого мира — только я и она, две разъярённые самки, сражающиеся за то, что считали своим. В этот момент мы перестали быть людьми — мы превратились в львиц, чьи инстинкты затмили разум. Две хищницы, ощетинившиеся, с горящими глазами, готовые разорвать друг друга за право на его внимание.

Надя, оправившись от первого шока, ответила — её ладонь хлестнула меня по щеке, оставляя огненный след. Я зашипела, но не отступила — схватила её за запястье, вывернула руку, заставляя согнуться, а потом толкнула в грудь. Она повалилась назад, но успела схватиться за край стола, удержавшись на ногах. Её розовое платье — прежде безупречное, вызывающе яркое — теперь выглядело жалкой пародией на прежнюю роскошь. Ткань на плече треснула с сухим треском, обнажив край кружевного белья. Бусы, тяжёлые, с переливчатыми камнями, натянулись до предела — и вдруг лопнули. Бусины с металлическим звоном разлетелись по паркету, катясь в разные стороны, словно капли крови на белом поле битвы.

-Ты… ты… — задыхаясь, прошипела она, вытирая кровь с разбитой губы. В её глазах больше не было высокомерия — только голая, звериная ярость. Зрачки расширились, превратив голубые глаза в тёмные озёра ненависти.
-Что? — рявкнула я, наступая. — Что ты хотела сказать? Что я не достойна его? Что я слабая?

Я рванулась вперёд, схватила её за лацканы розового платья — ткань затрещала под моими пальцами, ещё несколько пуговиц отлетели, обнажая ключицы. Я встряхнула её так, что её голова мотнулась назад, а волосы, прежде аккуратно уложенные, рассыпались по плечам грязными прядями. Надя попыталась ударить меня локтем, но я увернулась, а потом резко толкнула её в грудь. Она отлетела назад, врезавшись спиной в колонну с глухим стуком. Её затылок ударился о мрамор, и на секунду в её глазах мелькнула боль — но тут же сменилась ещё большей злобой.

Где то рядом раздались крики, чьи то руки схватили меня за плечи, пытаясь оттащить, но я вырывалась, не в силах остановиться. Внутри бушевал ураган — смесь ярости, обиды, ревности и отчаянного желания доказать: я сильнее.

-Лиза! — чей то голос прорвался сквозь пелену ярости. — Остановись!

Это был Максим.

Его рука крепко сжала моё запястье. Я обернулась — в его глазах не было осуждения, только тревога и что то ещё, глубокое, почти болезненное. Он смотрел на меня так, будто видел не женщину, а дикое, необузданное существо, вырвавшееся из под контроля. Я замерла. Дыхание вырывалось из груди рваными толчками, пальцы всё ещё были сжаты в кулаки, а ногти впивались в ладони до боли.

-Хватит, — тихо сказал он. — Не надо.

В его голосе не было приказа — только просьба. Но эта просьба пробилась сквозь мой гнев, как луч света сквозь грозовые тучи. Я медленно разжала пальцы, отпуская остатки её платья. Надя прислонилась к колонне, тяжело дыша. Её платье теперь больше напоминало лохмотья — разорванный подол, обнажённое плечо, рассыпанные бусины у ног. Она смотрела на меня с ненавистью, но в её взгляде уже не было уверенности. Только усталость и злость, бессильная, как у побеждённого зверя.

Я резко вырвалась из удерживающих рук — мышцы дрожали, но не от слабости, а от нетерпеливого, рвущегося наружу напряжения. Всё внутри клокотало: ярость, отчаяние, невысказанная любовь, годами копившаяся где то в глубине. Максим стоял передо мной — такой близкий и в то же время бесконечно далёкий. Его пальцы всё ещё сжимали моё запястье, будто он боялся, что я исчезну. В глазах — тревога, растерянность, но ещё что то… едва уловимое, горячее. И тогда я решилась.

Шагнула вперёд — вплотную, так, что наши тела соприкоснулись. Его дыхание коснулось моих губ, и от этого прикосновения по коже пробежали тысячи иголочек. Время остановилось. Я схватила его за воротник — резко, почти грубо — и притянула к себе. Мой поцелуй был не просьбой. Не мольбой. Это был приказ. Я целовала его так, как будто имела на это полное право. Как будто он принадлежал мне — и только мне. Мои губы впивались в его с необузданной, собственнической силой, требуя ответа, требуя признания. Это был поцелуй захват, поцелуй клеймо, оставляющий невидимую метку на его душе.

Максим замер на долю секунды — я почувствовала его колебание, его нерешительность. Но уже в следующий миг он ответил. Его руки рванулись к моей талии, сжали так сильно, что у меня перехватило дыхание. Он целовал меня в ответ — не уступая, не поддаваясь, а принимая вызов. Наши губы слились в яростном, всепоглощающем танце. Я чувствовала его вкус — терпкий, мужской, родной до боли. Мои пальцы впились в его плечи, будто пытаясь проникнуть под кожу, слиться с ним воедино. Я целовала его так, словно пыталась передать через прикосновение губ всё, что не могла сказать словами: «Ты мой. Только мой.».

Вокруг нас — шум, голоса, чьи то вскрики, но я ничего не слышала. Только его учащённое дыхание, только стук его сердца, только жар его тела. Мои пальцы скользнули вверх, вцепились в его волосы, притягивая ещё ближе, будто я могла раствориться в нём, стать его частью. Этот поцелуй был больше, чем страсть. Больше, чем желание. Это было заявление. Я не просто любила его — я владела им. И он знал это. Чувствовал это в каждом моём движении, в каждом прикосновении. Когда я наконец отстранилась — лишь на сантиметр, чтобы заглянуть в его глаза — его дыхание было прерывистым, а взгляд потемнел от невысказанных эмоций.

-Ты… — начал он, но голос дрогнул.

Я прижала палец к его губам, чувствуя, как пульсирует вена под моей кожей.

-Не говори ничего, — прошептала я, и в моём голосе звучала не просьба, а твёрдая уверенность. — Просто знай: ты мой.


Когда его рука сжала моё запястье, весь мир словно погас. Звуки — крики, шёпот, звон рассыпанных бусин — растворились в белой тишине. Остались только его глаза, его дыхание, его пальцы, твёрдо удерживающие меня. В этот миг я поняла: всё, что происходило до, — лишь прелюдия. Битва с Надей, её разбитая губа, разорванное платье — всё это было не важно. Важен был только он. Мой доминантный лев. Тот, за кого я сражалась. Тот, кого я выиграла. Я медленно разжала кулаки. Пальцы дрожали, но не от слабости — от нетерпеливого предвкушения. В голове билась одна мысль: «Он мой. Теперь и навсегда». Максим не отпускал мою руку. Его взгляд скользил по моему лицу — по ссадине на щеке, по растрёпанным волосам, по губам, всё ещё горячим от криков. В его глазах я видела не осуждение, а что то другое. Что то, от чего внутри всё сжималось в сладкий узел.

-Пойдём, — прошептал он, и его голос прозвучал как приказ, от которого по спине пробежала дрожь.

Я кивнула. Больше не было ни слов, ни сомнений. Только инстинкт. Только желание. Мы вышли из зала — два силуэта, скользящие сквозь толпу, которая теперь казалась лишь размытым фоном. Я не помнила, как мы прошли через вестибюль, как оказались на улице, как добрались до моей машины. Всё это время я чувствовала только его руку в своей, его тепло, его запах — терпкий, мужской, сводящий с ума. Сознание вернулось лишь тогда, когда я толкнула его на постель в моей спальне.

Он упал на спину, и я замерла на мгновение, любуясь им. Его рубашка была расстёгнута до последней пуговицы, обнажая рельефный торс, бронзовый от приглушённого света ночника. Каждая линия его тела казалась высеченной из камня — сильные плечи, твёрдый пресс, вены, проступающие на руках. Он лежал, глядя на меня, и в его глазах читалось то самое первобытное желание, которое я так долго искала. Я медленно опустилась на колени рядом с кроватью, проводя пальцами по его груди. Кожа была горячей, почти обжигающей. Я чувствовала, как под моими ладонями бьётся его сердце — ровно, мощно, в такт моему. «Он мой», — снова подумала я, и на этот раз в голове не было ни тени сомнения. Я наклонилась ближе, вдыхая его запах, и прошептала..

-Ты знаешь, кто я сейчас?... Я — львица, — продолжила я, проводя кончиком пальца по его ключице. — Та, что победила в схватке. Та, что забрала своего льва.

Его губы дрогнули в улыбке. Он поднял руку, обхватил меня за шею и притянул ближе.

-И что теперь? — спросил он, и в его голосе звучала лёгкая насмешка, но вместе с ней — восхищение.

Я ответила не словами. Мои губы нашли его, и этот поцелуй был совсем не похож на тот яростный, что случился в зале. Теперь это было медленное, тягучее слияние — не борьба, а признание. Я целовала его так, как львица целует своего избранника: с гордостью, с властностью, но и с нежностью, которую позволяет себе только королева. Мои пальцы скользнули по его животу, ниже, к поясу брюк. Он выдохнул, сжимая мои плечи. Я чувствовала его напряжение, его желание — и это пьянило сильнее любого вина. Когда я отстранилась, чтобы снять с себя одежду, он не отрывал от меня взгляда. В его глазах не было ни капли сожаления, ни тени сомнений. Только огонь. Только страсть.

Я встала перед ним обнажённая, и в этот момент я действительно чувствовала себя королевой. Не потому, что победила Надю. Не потому, что он лежал передо мной. А потому, что впервые за долгие годы я знала: я на своём месте. Я там, где должна быть.

Пламя яркой свечи дрожало в круглом зеркале, рассыпая по стенам рваные блики — словно огненные пальцы, тянущиеся ко мне. Каждый вздох тревожил этот хрупкий свет, заставляя его пульсировать, дышать вместе со мной. И только моя тень… она была идеальной. Идеальной в своей звериной грации — изогнутая спина, поднятый подбородок, руки, словно когти, готовые вцепиться в то, что принадлежит мне. Я смотрела на своё отражение и не узнавала себя. Или, наоборот, наконец узнавала. Та, что так долго пряталась за маской благочестивой скромности, теперь танцевала в мерцании огня — хищница, пробудившаяся от многолетнего сна. Её движения были медленными, почти гипнотическими: поворот головы, изгиб плеча, лёгкий наклон бёдер. Она шептала мне сквозь стекло: «Выпусти меня. Ты же знаешь — это твоя суть».

Стыд всё ещё жёг щёки, но теперь он был сладким, как запретный плод. Я провела пальцами по ключицам, ощущая, как под кожей пульсирует кровь. Где то позади, в полумраке спальни, стоял Максим. Я не видела его, но чувствовала. Его взгляд — тяжёлый, властный — скользил по моей спине, по изгибу талии, по обнажённым бёдрам. Он не спешил. Он наслаждался.

- Ты прекрасна, — его голос прозвучал низко, почти шёпотом. — Но ты ещё не знаешь, насколько.

Я обернулась. Он стоял в трёх шагах от меня, руки в карманах, глаза — два тёмных озера, в которых тонуло моё отражение. В его взгляде не было нежности. Только голод. Только требование.

- Подойди, — сказал он, не повышая голоса.

И я пошла. Медленно, как львица, кружащая вокруг добычи. Огонь свечи дрогнул, отразившись в его зрачках. Когда я остановилась перед ним, он поднял руку и провёл пальцем по моей нижней губе — легко, почти невесомо. Но от этого прикосновения у меня подкосились колени.

- Ты так долго пряталась, — прошептал он, наклоняясь к моему лицу. — А теперь… теперь ты моя. Вся. Без остатка.

Его губы нашли мои — не нежно, не осторожно. Это был поцелуй захват, поцелуй приговор. Я ответила с той же яростью, впиваясь пальцами в его плечи, прижимаясь к нему всем телом. Он усмехнулся, отстранился на миг, чтобы сорвать с себя рубашку, и я замерла, любуясь его силой — жёсткие линии мышц, бронзовый отблеск кожи в свете свечи. Он толкнул меня к зеркалу.

-Смотри, — приказал он, обхватывая меня сзади, прижимая к своему телу. — Смотри, какая ты на самом деле.

Я подняла глаза. В отражении мы выглядели как единое целое — переплетение рук, ног, губ. Моя тень и его тень сливались в одну, огромную, хищную. Я видела, как его пальцы сжимают мою грудь, как его губы скользят по моей шее, оставляя следы, которые завтра станут пурпурными метками. Я стонала, но звук глох в его ладони, прикрывающей мой рот.

- Кричи, — велел он. — Я хочу слышать.

И я кричала. Не от боли — от восторга. От осознания, что больше нет границ, нет масок, нет лжи. Есть только он. Только я. Только огонь, пожирающий нас обоих.

Пламя свечи дрожало, рассыпая по стенам рваные блики, — словно огненные пальцы, тянущиеся ко мне, ласкающие кожу, пробуждающие то, что так долго дремало внутри. Я смотрела в зеркало — и не могла оторваться. Связанная, лишённая возможности двигаться, я стала воплощением абсолютной покорности… и в то же время — невероятной силы. Мои запястья плотно прижаты друг к другу за спиной, стянутые тугими кожаными наручниками. Это не сковывало — освобождало. Потому что теперь всё зависело не от моей воли, а от его решения. От его прихоти. От его власти.

Максим медленно разводил мои бёдра — шире, ещё шире, — и каждое движение отзывалось внутри меня дрожью, от которой темнело в глазах. Я чувствовала, как раскрывается моё лоно — словно бутон, до сих пор хранивший свою тайну. Тугой, напряжённый, полный невысказанной страсти. Аромат моей женственности — терпкий, пьянящий — смешивался с запахом воска, с дыханием огня.

-Посмотри на себя, — его голос звучал низко, хрипло.-Ты прекрасна. И ты наконец то видишь это.

Я подняла взгляд к зеркалу. Наши отражения сливались в одно: его сильные руки на моих бёдрах, его тёмные глаза, горящие голодом, моё тело — податливое, но не сломленное, а преображённое. Он вошёл в меня — медленно, до самого основания, — и я застонала, чувствуя, как каждая мышца напрягается, как внутри всё сжимается вокруг него. Его движения были размеренными, почти ритуальными — он не спешил, он наслаждался. Он изучал меня, как художник изучает холст, прежде чем нанести первый штрих.

-Ты думала, что знаешь себя, — прошептал он, наклоняясь к моему уху. — Но ты ошибалась. Настоящая ты — вот она. Здесь. Сейчас. Под мной.

Его пальцы скользнули по моим соскам — холодные, почти невесомые, — и это прикосновение было мучительным в своей нежности. Он не сжимал, не ласкал, а лишь играл, заставляя меня выгибаться, просить, умолять. Но я не могла произнести ни слова — только стоны срывались с моих губ, становясь всё громче, всё отчаяннее.

- Познай саму себя, — повторил он, и в его голосе звучала не просто констатация, а приказ. — Невежество — первая причина внутреннего рабства. Но ты больше не рабыня. Ты — королева. Моя королева.

Каждый его толчок отзывался во мне, как удар гонга — глубокий, гулкий, проникающий до самых костей. Я чувствовала, как нарастает внутри меня волна, как она поднимается, захлестывает, лишает разума. Его руки крепче сжали мои бёдра, его дыхание стало тяжелее, и я знала: он тоже на грани.

-Смотри, — велел он, приподнимая мою голову, заставляя снова взглянуть в зеркало. — Смотри, какая ты.

И я увидела. В отражении была не скромная, сдержанная Лиза. Там была женщина — дикая, свободная, опьяневшая от собственной страсти. Её глаза горели, её губы были приоткрыты, её тело дрожало в ритме, заданном им. Она не стыдилась. Она гордилась. «Ты моя!» — шепчет Максим, осыпая мою шею жадными поцелуями, и от этих слов мир вокруг начинает кружиться, искажаться, преображаться. Каждая клеточка моего тела отзывается на эти два слова, словно на древнее заклинание. Добровольное клеймо, которое я с гордостью принимаю, чтобы полностью принадлежать. Принадлежать без остатка, без сомнений, без оглядки на прошлое. Его шёпот становится всё более хриплым, грубым, и в этом есть своя особенная красота. Он никому меня не отдаст. Никому не позволит прикоснуться. В его мире я — сирена, пленившая его своей песней, заставившая потерять голову от нежнейшей кожи, от вкуса моих губ, от запаха моего тела.

«Ты МОЯ!» — повторяет он, и в каждом слоге звучит сталь, звучит обещание. Нежность здесь соседствует с грубостью, мягкость переплетается с жёсткостью, и я понимаю — именно так выглядит настоящая страсть. Максим впивается пальцами в мою талию, притягивая ближе, заставляя почувствовать всю силу его желания. Его дыхание становится прерывистым, но голос остаётся твёрдым...

-Готова ли ты к этому? К боли, что превращается в наслаждение? К оргазму, который разорвёт тебя на части? К моему безумию, к моей одержимости?

Я не отвечаю словами. Мои пальцы впиваются в его плечи, мои губы находят его рот в жадном, требовательном поцелуе. Да, я готова. Готова принять всё, что он даст. Готова отдать всё, что у меня есть. «Ты моя», — эхом отдается в моей голове. Эти слова становятся мантрой, заклинанием, которое связывает нас крепче любых цепей. Максим отстраняется на мгновение, смотрит в мои глаза — глубоко, пронзительно — и в этом взгляде я вижу своё отражение, вижу ту, кем я стала. Ту, кем всегда была, но боялась признать.
Максим резко поменял положение, укладывая моё тело на спину. Каждая клеточка дрожала от его диких проникновений, от той власти, которую он демонстрировал над моим телом. Мои бёдра бились в судорогах, мышцы отказывались подчиняться, но он не спрашивал разрешения — он брал то, что принадлежало ему по праву. Одним мощным движением Максим сжал мои ноги вместе, задрал их вверх, открывая доступ к самому сокровенному. Его взгляд был таким тёмным, что в нём тонуло моё отражение. В его руках появился кубик льда — символ контраста между его жаром и этой ледяной пыткой.

Когда лёд коснулся моей разгорячённой плоти, я закричала — громко, отчаянно, без стеснения. Капли талой воды стекали вниз, оставляя за собой след из мурашек, превращая мою кожу в живую симфонию ощущений. Максим не спешил. Его пальцы скользили по моим бёдрам с почти болезненной нежностью, контрастируя с грубостью его действий. Он взял красную свечу, и её пламя отражалось в его глазах — глазах хищника, поймавшего свою добычу.

- Смотри на меня, — приказал он, наклоняя свечу.

Горячие капли воска падали на мою плоть, застывая на коже причудливыми узорами. Боль смешивалась с наслаждением, создавая коктейль, от которого кружилась голова. Я прикусила губу до крови, но даже боль не могла заглушить то, что происходило внутри. Его ладони продолжали исследовать моё тело, но в этот момент нежность была лишь частью его власти. Когда он вошёл в меня — глубоко, до упора — я поняла, что эта пытка создана для нас обоих. Для моего тела, жаждущего его прикосновений, для его души, требующей полного подчинения.

Оргазмы накатывали волнами, каждая из которых была сильнее предыдущей. Они разрывали меня на части, превращая в существо, живущее только ощущениями. Максим продолжал двигаться, доводя до грани, за которой реальность теряла смысл. Его губы ловили каждую каплю моего наслаждения, словно пытаясь выпить меня до дна. Каждое его движение было точным, выверенным, направленным на то, чтобы довести меня до пика. И когда наконец взрыв произошёл — мощный, сокрушительный — я растворилась в нём полностью. Мои соки стекали по его губам, а он пил их, как самый сладкий нектар, как доказательство моей полной капитуляции.

Максим не останавливался. Он продолжал, раз за разом доводя меня до грани, где реальность смешивалась с фантазией, где боль становилась наслаждением, а наслаждение — болью. Его руки оставляли следы на моей коже, его губы — метки на моём теле. И в этот момент я поняла — я не просто принадлежу ему. Я создана для него. Каждое моё существо, каждая клеточка моего тела существует только для того, чтобы дарить ему это наслаждение, чтобы принимать его власть, его любовь, его страсть. Максим ощущал свою власть надо мной так естественно, словно это было предопределено самой судьбой. Каждая клеточка моего существа признавала его главенство, принимала его право распоряжаться моим телом, моими чувствами, моим сознанием. После очередного, особенно мощного оргазма я лежала, закатив глаза, утопая в сладкой неге. Мои руки сводило приятной судорогой покорности, а тело трепетало от осознания собственной уязвимости перед ним. Его длинные пальцы, сильные и уверенные, коснулись самой чувствительной точки моего тела, начали ласкать, дразнить, доводить до исступления. Я чувствовала, как внутри всё сжимается от предвкушения, как нарастает волна нового наслаждения, грозящая захлестнуть с головой. Стон, похожий на рыдание, вырвался из груди, но я не пыталась сопротивляться. Нет, теперь я принимала всё, что он давал, с благодарностью, с жадностью, с обожанием.

Сейчас не время для размышлений. Сейчас время для страсти, для слияния тел и душ, для того, чтобы полностью раствориться друг в друге. Позже, когда буря утихнет, я пойму, что нашла своего мужчину. Того, кто разбудил во мне настоящую женщину, настоящую хищницу, настоящую королеву.

Издав низкое, гортанное рычание — то самое, что присуще только дикой, необузданной львице — я зажмурилась, отдаваясь ощущениям полностью, без остатка. Вспышка. Ещё одна. Моё сознание трепетало, рассыпалось на осколки, позволяя наконец-то отпустить все запреты, все барьеры. В этот момент я была не человеком — я была существом чистой страсти, чистой потребности в нём. Моя внутренняя самка никогда не ошибалась. Она знала с первой встречи, что Максим — особенный. Тот самый, единственный, перед которым можно и нужно встать на колени, чтобы целовать его руки. Тот, кто пробуждает в глубине души первобытную, инстинктивную потребность принадлежать.